— То есть вам подошел бы кто угодно? — спросила Белка.

— Нет, портовый бомж не годится, — хохотнула Людоедка. — Тут так, знаешь: надо уважать партнера. Наше дело такое, без партнеров не выедешь. Если я сегодня привела на встречу хорошенькую девочку с умным недобрым взглядом — все будут знать, что у бедной старой Берг подрастает смена. А здесь, на Аль-Кариме, смена — это все. Они существа семейственные.

Бэла передернула плечами: ей было странно, что кто-то может счесть ее возможной преемницей Берг. Сандра была бы куда лучше в этом качестве, но кормчий с утра занималась калибровкой кристаллов, которые сбоили всю последнюю неделю пути. И кроме того, ни Бэла, ни Берг не могли держать связь с Белобрысовым и капитаном, а значит, Сандре, передаточному звену, волей-неволей приходилось торчать на бригантине.

Когда Берг и Бэла со своей тачкой (пилот так и не спросила, что в мешках) вернулись к кораблю, Сандра встретила их сенсационной новостью: с Княгиней что-то случилось, и штурман полез ее спасать.

— А, — прокомментировала Берг, совершенно не впечатленная. — Ну-ну. Мальчишка получит по носу — пойдет ему на пользу.

— Так вы знаете, что за дела у Марины Федоровны в Эль-Бахре? — спросила Сандра, которая робела перед Берг куда меньше Бэлы.

— Понятия не имею, — пожала плечами Людоедка. — Но у Княгини свои резоны.

Сказав сию загадочную фразу, Людоедка отправилась на ют точить меч (мол, пока можно посидеть на палубе на солнце, надо этим пользоваться). Сандра не отстала, пошла за ней — расспрашивать. И неизвестно, что рассказала бы ей Берг или куда она послала бы корабельного кормчего, но тут как раз вернулись Сашка и Княгиня.

И что самое странное, Сашка нес капитана на руках.

* * *

…Первый глоток: сперва ничего особенного, просто солоно, а потом оно наваливается разом. Звенит струной арфы, тянет железом по венам, улыбается шальным ветром в волосах. Сладкая истома, слаще любви, первостепенней зова природы, нега, лень, и сокрушающая готовность действовать — как сон в первую пору юности, нет, детства, до того, как был рожден. Второе рождение. Да, точно, так называл это дядя.

И потом сразу: иное, без названия. Но ничего хуже не было и не будет на белом свете.

Его мяло и крутило, бросало и толкало, а потом, обессиленного, выкинуло из океана невыносимой боли — чтобы снова швырнуть в безжалостные волны, которые обдирали тело наждаком и прижигали нервы каленым железом. Чужая боль, не своя — но от этого она не становилась меньше. Именно это имел в виду дядя, говоря, что он не удержит: нельзя накинуть вторую узду, можно лишь перетянуть старую. Тогда ты рвешь ее по живому. А значит, принимаешь боль на себя.

Вампиры, как известно, флегматичнее, спокойнее, лучше контролируют свои эмоции, чем менши. У них быстрее скорость реакции, они взрослеют медленно, а стареют скачкообразно. Они способны к деторождению только несколько лет в течение всей жизни, творческие способности среди них встречаются реже, но ценятся выше. А еще они намного, намного крепче физически, какими бы тощими и бледными ни выглядели. Не всякий вампир выдержит накинуть узду на другого, если тот, второй, сопротивляется; не так-то просто стать Старшим. Но снять уже наложенную узду и перемкнуть ее на себя — это едва ли кому по силу. И уж подавно, не молодому меншу без выдающихся магических знаний.

Но почему-то Сашка все еще не был мертв. Хотя умереть ему больше всего хотелось.