Иногда это был даже не секс, а борцовский матч. Она любила быть сильной, а я любил ее такой – обволакивающей и сильной. Я растворялся в ее физическом превосходстве. А иногда бывало наоборот, и я становился суперменом, скользящим на серфе по огромной розовой волне океана женственности, проваливаясь и взлетая на крутых «русских горках» потрясающего секса, мощный и сильный, стремящийся вперед сквозь влажный экстаз, словно ревущий дракон, пока мир не взрывался вокруг нас обоих. А иной раз была просто… нежность. Молчаливая, без единого слова… просто тихое пространство между нашими глазами. Стояла тишина, потому что ничего не надо было говорить. Когда я смотрел в ее глаза, мир исчезал. Исчезали различия между мужчиной и женщиной. Исчезал секс. И все те глупые роли, которые мы вынуждены играть. Все это существовало где‑то еще. А мы становились половинками нашего «я».

Когда Лиз вернулась, она не стала забираться ко мне в рубашку, а просто скользнула под одеяло, прижалась ко мне и, обвив меня своими длинными гибкими ногами и руками, замурлыкала: – Отдать тебе рубашку?

– Нет, мне и так удобно. А тебе?

Я слишком хорошо чувствовал себя, чтобы пошевелиться. Мне не хотелось вылезать из рубашки.

– Со мной все прекрасно.

Некоторое время она нежно поглаживала меня, ее рука скользила вверх и вниз по моему бедру, спине, боку.

– Тебе хорошо.

– Тебе тоже.

– Твоя кожа как шелковая, – хихикнула она.

– По‑моему, это полагалось бы сказать мне, – возразил я.

– А может, какому‑нибудь из твоих мальчиков?

– О, даже так? – сказал я. Это навело меня на‑одну мысль. – Эй, у меня к тебе вопрос.

Мой тон был достаточно серьезен, чтобы движение ее руки вниз по моему телу остановилось. Я поднес ее руку к своему лицу, чтобы поцеловать кончики ее пальцев.

– Что? – спросила она.

– Какая разница между половым извращением и чувственностью?

– Очень простая, – ответила Лиз. – Перо чувственно. А целая курица – это уже извращение.

– Да, но как узнать, когда переходишь грань?

Она задумалась. Отвела глаза, словно надеялась найти в пространстве бегущую строку с подсказкой, но явно ничего там не увидела.

– Я не знаю. Не думаю, что это вообще можно заметить, пока не перейдешь. – И потом добавила: – Мне все равно. Я люблю заниматься извращениями с тобой.

– Значит, мы извращенцы?

– По‑моему, да. Мне кажется, что мы опустошили целый курятник. С тобой все в порядке?

Ответ был очевиден для нас обоих. Но тем не менее я заявил: – Даже не могу представить себя говорящим тебе «нет». Что бы ты ни захотела, дорогая, мой ответ будет: да. Мне нравится заниматься половыми извращениями с тобой.

– М‑м‑м‑м, – одобрительно промурлыкала Лиз и обмякла в моих руках. – Отлично. Давай поизвращаемся еще немножко.

В конце концов мы исчерпали до конца свои силы и заснули. А потом было утреннее солнце, золотое и бодрящее, заливавшее комнату нестерпимо ярким светом. Лиз вышла из ванной обнаженная, вытирая полотенцем волосы.

– Доброе утро, соня.

Я зевнул и оглянулся вокруг в поисках своих часов.

– Который час?

– Не беспокойся, Шон перенес все наши встречи на полдень.

– Почему ты меня не разбудила? – спросил я, сев на кровати, скрестив руки на груди, стыдясь показаться ей в своей/ее ночной сорочке. Потом понял, что я делаю, и, смутившись, опустил руки.