– Можете писать что угодно, капитан. Не думаю, что. вы сами или ваши рапорты будут восприняты серьезно.! Независимо от того, как высоко вы обратитесь.

– Все понятно, – сказал я.

Мне действительно было все понятно. Я лишь хотел знать, кто суфлировал по параллельной линии связи. Данненфелзер? Или кто‑нибудь из его жаб? До чего же это гнусно – лизоблюд Данненфелзер.

– Если не возражаете, я отключаюсь, капитан. – Ее тон был так приторно вежлив, что от него тошнило.

– Желаю приятно провести день, – столь же ласково ответил я и выключил связь. Крутанувшись на кресле, я повернулся к Уиллиг.

Капрал Кэтрин Бет Уиллиг, бабушка шестерых внучат, сохраняла невозмутимость в течение целых двух с половиной секунд. Потом сказала: – Ну как, вычеркивать доктора Шрайбер из списка на рождественские поздравления?

– Я так чертовски зол…

Я прикусил язык. Операция в самом разгаре. Гнев пользы не принесет. Я взглянул на Уиллиг. Она выглядела одновременно и печальной и расстроенной.

– Простите, – извинился я. Она покачала головой.

– Я же вижу, что они делают. Тебя подставляют. Если что‑нибудь случится, вся вина падет на тебя одного.

– Черт с ними. – Я думал полсекунды, прежде чем принять решение. – Прервите связь. По всем каналам. По всем без исключения. Никаких контактов с сетью. В журнал занесите это как ввод в действие статьи двадцать‑двадцать. Мы надеваем железный колпак. Если они не хотят помогать, будем работать без них.

Уиллиг неодобрительно посмотрела на меня.

– Вы не ослышались, – сказал я. – Если они захотят получить копию наших записей, то им придется выпрашивать ее, стоя на коленях. Я не дам материалы до тех пор, пока научный отдел не примет на себя обязательства оказывать оперативную помощь в полном объеме. Какого дьявола! Кому‑то захотелось поиграться в политику ценой моей жизни? Мы вскроем гнойник – пусть все полюбуются. Я страшно устал от всего этого дерьма.

– Вы уверены? – Уиллиг давала мне шанс еще раз продумать решение.

Я продумал.

– Да, уверен.

– Потом нам будет труднее вызвать помощь, – предупредила она.

– Когда я в своей жизни просил о помощи? Когда я вообще в ней нуждался?

– Я знаю вас недостаточно долго, – заметила Уиллиг. Но она поняла, что я имею в виду. – А как же насчет нашей эвакуации?

– Встреча оговорена заранее. Нас будут ждать. Выражение ее лица оставалось несчастным.

– Что с вами?

– Это приказ? Тогда отдайте его в письменной форме, – твердо заявила Уиллиг.

Я понимал, что она делает. И кивнул.

– Передайте мне блокнот. – Я быстро написал приказ, поставил под ним число, подпись и отдал блокнот обратно.

– Теперь счастливы? – поинтересовался я.

– Прямо в экстазе, – спокойно ответила Уиллиг. Она взяла листок бумаги и начала аккуратно складывать. – Я не противоречу вам, капитан. Просто мне хотелось убедиться, насколько вы уверены. – Она закончила сворачивать лист, сунула его в нагрудный карман и начала отключать сетевые контакты.

– Благодарю за доверие. Если дело того заслуживает, Спецсилы оставляют за собой право опустить занавес полной секретности перед любой армейской операцией. Эта политика по‑прежнему остается в силе, хотя корни ее, по крайней мере, в трех дойнах отсюда. Предполагалось, что офицеры Спецсил на местах будут пользоваться своим правом с осмотрительностью. В основном это рассчитано на ситуации, когда приходится иметь дело с ренегатами, особенно – с вооруженными бандами.