|
И, наконец, он исчезнет совсем, словно растворившись в воздухе, не оставив тебе ни малейшей возможности установить с ним контакт. Не надейся, что когда-нибудь ты неожиданно увидишь его в дверях: он передумает, соскучится и вернется. Он скорее, чем ты думаешь, забудет о твоем существовании, а тем более не будет помнить, что когда-то вас что-то связывало… В лучшем случае в обществе друга за рюмкой он будет вздыхать, что когда-то в его жизни была женщина, которая постоянно отравляла ему жизнь, и удивляться, как это он мог столько терпеть…
А может быть, он поведет себя иначе. Решив положить конец нашим встречам, он не прекратит знакомства и предложит остаться друзьями. Время от времени он будет тебя навещать, чтобы поговорить и вспомнить прошлое. Это знак того, что он к тебе хорошо относился. Связь, не затронувшая его чувств, имеет более приятный финал… Но то, что произошло, никак не укладывалось ни в один из сценариев, к которым я пыталась себя подготовить. Нет, строго говоря, Вадим не разрывал наши отношения — он только просил отсрочки… Но я уже чувствовала: это конец. Страх одиночества снова пробрался ко мне и, обдавая ледяным холодом своего дыхания, твердил, что мне уже никогда не изменить своей жизни. «Тебе никогда не выбраться из этого беспросветного тупика, невостребованности, бесконечной грусти и печали, — говорил он. — Весь остаток дней тебе суждено лежать вот так, свернувшись калачиком на своей одинокой постели, и изо дня в день думать только об одном: „Я одна! Я одна! Я одна!“»
Страшнее всего было то, что на следующий день мне не надо было спешить на работу: у нашей кафедры был так называемый «библиотечный день». Свернувшись калачиком, я пролежала в кровати в одной позе до самого вечера, совершенно не ощущая голода, жажды или просто потребности встать и почистить зубы, причесаться. Не было желания. Не было мыслей. Ничего не было. А потом я заставила себя подняться. Просто для того, чтобы почувствовать, что я жива. Хотя на самом деле, жива я или нет, — это было мне безразлично. Но я встала. Умылась. Посидела перед телевизором, только часа через полтора после бездумного смотрения в экран поняв, что телевизор выключен. Оделась и вышла на улицу…
* * * Я где-то читала или, может быть, слышала по телевизору, что от депрессии помогает старое проверенное средство: надо ходить, ходить, ходить. И обязательно там, где люди. Шум толпы оглушает тебя, ощущение присутствия хоть и чужих, но все-таки живых людей микширует тоску, делает ее более приглушенной. Так говорил — да, я вспомнила — тот умный дядька из телевизора, я слышала его сто лет назад, делая уборку в квартире под включенный телевизор. И вот оказалось, что этот совет врезался в память. Наверное, рекомендация того телевизионного всезнайки действительно могла кому-нибудь помочь. Мне она не помогала. Я бродила совершенно бездумно, не придерживаясь никакой заранее заданной траектории. Миновала сквер с памятником Пушкину, спустилась в подземный переход, вышла, оказавшись на другой стороне Тверской. Шагнула на Бронную, прошла по ней несколько раз туда и обратно, ежась от холодных капель моросящего дождя, стекавших за воротник. Пальто стало совсем мокрым. Когда от холода и мокроты стали стучать зубы, снова нырнула в переход. Вышла. Снова шла и шла переходами, проулками. «Как странно, что во всей огромной Москве у нас с тобой не сыщется ни одного места, с которым были бы связаны какие-нибудь общие воспоминания, твои и мои, — мысленно говорила я Вадиму. — Хотя бы лавочка в сквере, хотя бы столик в кафе… Ничего. Мы все время встречались только у меня дома. Как это тяжело, моя любовь — искать в огромной Москве следы твоего присутствия и не находить их. И знать, что никогда не найдешь…» И вдруг — меня словно током ударило. |
