— Не скажешь ли сначала, как прошел разговор? — поинтересовался Клахар. — Неужели твои орки так легко приняли истину?

Зохт-Шах грустно вздохнул:

— Пока лишь эти двое. Они лучшие, в них я и не сомневался, остальные же просто в отчаянии. Я уверен в окончательном успехе, но пока что рассказывать нечего. Теперь я хочу, чтобы эти двое осторожно подготовили моих иджунов к мысли, что переговоры могут закончиться так, как никто не ожидал. Так не поможешь ли мне?

— Конечно, Раххыг исполнит твою просьбу, — сказал Клахар, кивнув своему сотнику.

Когда они вышли, вождь вновь прильнул к окну, теперь уже с практическим интересом — отсюда были частично видны южные ворота. К сожалению, он сумел разглядеть только часовых и Раххыга, Зохт-Шах и оба его «лучших» проплыли неясными тенями.

Вернувшись, Раххыг не стал дожидаться вопроса:

— Это Хич и Назах.

— Знакомые имена…

— А как же, те еще ловкачи. Это они семь лет назад столкнули лбами штервов и мёршинов. А через два года нагрели и урсхинов, дельце было — залюбуешься. Они у Зохт-Шаха на особом положении: званием сотники, а по сути — ближайшие помощники, любого тысяцкого за пояс заткнут.

«Как ты у меня, — подумал Клахар. — Только ты, верю, их обоих сам за пояс заткнешь».

— Вернемся к разговору. Итак, твои выводы? — спросил он по-английски.

Раххыг будто и не заметил перехода на другой язык.

— Тысяча чертей, какие выводы? Ясно, что иджуны что-то замыслили.

— Да, но что именно?

— Ладно, — посерьезнел Раххыг. — Больше ничего настораживающего вспомнить не могу. Значит, у нас есть подозрения, есть три сотника и некий тип в замке с Зохт-Шахом, и есть Хич и Назах, которые уже выпущены наружу с каким-то приказом. Стражник в воротах спросил, известно ли графу, что их отпускают на ночь глядя, и Зохт-Шах сказал, что нет, но у него есть разрешение сэра Томаса призывать и отпускать своих орков. Стражник вывел сотников и отправил одного из своих людей к графу, так и сказал Зохт-Шаху: я, мол, должен сообщить. Я перевел, но тот ничего не сказал, кивнул только и ушел. Вроде бы ничего подозрительного, а на ум сразу идет одно — готовится пакость. Мне не хотелось этому содействовать, но, раз ты просил… Что это может значить?

Клахар молчал, игнорируя прозрачно замаскированные просьбы о подсказке. Думай, Раххыг, думай. Это нужно уметь. Сорвись ты у ворот, засуетись — и Зохт-Шах понял бы, что нам уже кое-что известно.

— Хич и Назах — это две лучшие сотни, костяк, за которым пойдут все иджуны. Если пойдут, то против кого? Против других кланов? Против Рэдхэнда? Бессмысленно. Неужели захватят деревни?

— Я склонен думать так же. Но надо рассмотреть и другие возможности.

— Что нам надо — так это уведомить Рэдхэнда, пусть сам разбирается, — проворчал Раххыг.

— И тогда Зохт-Шах сделает что-то другое либо вообще ничего — и оставит нас в дураках. Думай!

Раххыг помолчал, глядя на свечу, и сказал:

— Я знаю, чего мне не хватает. Это вроде загадки, да? Ты испытываешь меня? Чтобы решить задачу, я должен знать все условия, как ты учил. Учесть, о чем вы говорили с людьми.

— Верно, молодец. Учесть это, а также отсутствие нескольких шаманов Иджу в моем шатре, а может, и еще кое-что. Только это не испытание, а задача вполне боевая. Окончательного ответа я не знаю.

— Ты говорил Зохт-Шаху о какой-то истине?

— Скажу и тебе, — решился Клахар. — Обещай слушать внимательно и не задавать лишних вопросов. Я уверен, что ты все поймешь правильно, но, если что-то не сумеешь принять, просто поверь мне.