— Ох-ух. В горах дела для вас не сладко обернулись, ага? — проговорил Вин, быстро освобождая кресло.

— Мягко говоря, если уж на то пошло, — фыркнул Рик, садясь в свое кресло. Это была единственная хорошая вещь среди всей мебели офиса, какой он владел. Кожаное кресло. Настоящая вещь.

Не какая-нибудь модная дрянь. — Кстати, что ты здесь отираешься? Я тебе не за то плачу, чтобы ты читал юмористические книги и спал на моем столе. Поймаю еще раз — и ты уволен.

— Хорошо, что вы говорите это понарошку, уж я вас знаю, а то бы я огорчился, — сказал Вин.

— Я говорю это всерьез, — угрюмо проворчал Рик.

— Вы такой шутник, босс.

— Почему здесь спальный мешок? — взревел Рик, только что его заметив. Он уставился на мешок так, будто какая-то злобная змея нарочно подкинула его, чтобы напомнить о времени, проведенном с Холли в горах.

— Ну понимаете, так получилось, босс. Моя мать просто взбесилась, что я опять объедаю ее. В общем, она вышвырнула меня вон.

— Говори-говори. Я встречал твою мать. Ты ее гордость и радость. Она бы никогда не выгнала тебя.

— Ладно. Она вроде бы не совсем чтобы выгнала меня. У нас получилась большая свара из-за той девчонки, с которой я встречаюсь.

— И давно ты спишь здесь?

— Всего два дня. Вы не выкинете меня, босс, на улицу? — озабоченно спросил Вин.

— Твоя мать знает, где ты?

— Вы шутите? Моя мать знает все. У нее такая шпионская сеть, что вы в жизни не поверите.

Откинувшись в кресле, Рик устало махнул рукой.

— Можешь оставаться.

— Ух-ух, спасибо, босс. Вы величайший человек.

— Эге, правильно. — Величайший в чем? Хотел бы он знать. Величайший лжец? Величайший любовник? Или величайший дурак, какой когда-либо ходил по земле? Было ли это правдой, когда Холли сказала, что не любит его, или она только хотела сбить с него спесь?

— У вас неприятности? — сочувственно спросил Вин.

— Эге, неприятности, туг ничего не скажешь. Худшего свойства. Сердечные неприятности. — Ну вот, что заставляет его говорить такие слова? — раздраженно, удивился Рик. Ему бы следовало сказать “неприятности с женщиной”. Впрочем, что в лоб, что по лбу.

— Босс, я слышал, что от сердечных неприятностей есть лекарство, — участливо сообщил Вин.

— Не от тех, какими я болею, Вин.

— Это что, серьезно? Это может убить вас?

— Нет. Я крепкий сукин сын. Ты не знал? Нет ничего такого, что бы убило меня. Я непробиваемый. — Сказав эти слова, Рик подумал, что хорошо бы самому верить в них.

На следующее утро после изнурительных занятий медитацией Холли намеренно оделась в самые бодрые цвета. Гавайский рисунок яркой пестрой рубашки играл всеми оттенками радуги. Кораллового цвета брюки она надела с эластичным поясом, который делал их особенно удобными, когда она работала с детьми, нагибалась и много двигалась. Потом она прикрепила серьги в стиле “панк” — две огромных красных губы — и твердо решила сосредоточить все внимание на детях. Они нуждались в ней. Она не позволит им попасть в ловушку, в какую попалась сама. Приложит для этого все свои силы.

Но у детей на такие настроения есть шестое чувство. Они тотчас заметили, что с Холли что-то неладно.

— Вы слишком счастливая. Что-то случилось. У вас такой вид, как у моей мамы, когда отец попал в тюрьму, — сказал Бобби. — Она была слишком счастливая. Не по-настоящему счастливая. А только притворялась, чтобы я не расстраивался.

— Я сегодня печальная, Бобби, — призналась Холли. — Все иногда бывают печальными. Зато потом дни, когда нам хорошо, кажутся даже еще лучше.