В просторном одиночестве гостиной Локарт кивнул сам себе. Это правда, и я выбрал Шахразаду, решил принять подарок, но… но этот сукин сын Валик ткнул мне всем этим в лицо и снова заставил чувствовать себя оплеванным, и я ненавижу его за это, ненавижу то, что мне не нужно ни за что платить, и знаю, что единственный подарок, который я могу сделать ей, это свобода, которой у нее иначе никогда бы не было, и свою жизнь, если понадобится. По крайней мере, теперь она канадка и может не оставаться здесь, если не захочет.

Не обманывай себя, она иранка и всегда будет ею. Чувствовала бы она себя как дома в Ванкувере со всеми его дождями, без семьи, без подруг, без всего иранского? Да, думаю, да; какое-то время я мог бы компенсировать отсутствие всего остального. Какое-то время, но не вечно.

Впервые он посмотрел в глаза настоящей проблеме, которая вырастала между ними. Наш Иран, старый Иран, шахский Иран, навсегда канул в прошлое. И не важно, окажется новый лучше или нет. Она приспособится, приспособлюсь и я. Я говорю на фарси, она моя жена, и Джаред – влиятельный человек. Если нам придется на время уехать, я смогу заполнить все, что она потеряет при этом недолгом расставании, тут проблем не будет. Будущее по-прежнему рисуется в розовом цвете, все должно быть хорошо, и я так люблю ее и благодарю за нее Бога…

Дрова в камине почти догорели, он вдыхал успокоительный запах сожженных поленьев и вместе с ним чуть уловимый след от ее духов. На подушках еще оставались вмятины от их тел, и, хотя он был полностью удовлетворен и выжат, ему до боли хотелось ее. Она и в самом деле одна из гурий, духов рая, сонно подумал он. Я опутан ее чарами, и это чудесно, я не жалуюсь, и если мне суждено умереть сегодня ночью, я умру, познав, что такое рай. Она удивительная, Джаред удивительный, и со временем ее дети будут чудесными, и ее семья…

Ах, семья! Родственники заботятся о родственниках, это закон, мне придется сделать то, о чем просил Валик, нравится мне это или нет. Придется, ее отец ясно дал это понять.

Последний уголек затрещал, пламя на нем затрепетало и, прежде чем угаснуть, ярко вспыхнуло на миг.

– Что же такого важного в нескольких запчастях и нескольких риалах? – спросил он у огня.

Огонь ему не ответил.

12 февраля

Его глаза открылись, и он рывком сел на матрасе, испуганно озираясь, не сообразив в первый момент, где находится. Потом память нахлынула, и он привалился к стене, чувствуя боль во всем теле.

– Черт, ну я и влип! – пробормотал он, пытаясь расправить затекшие плечи.

Обеими руками он неуклюже протер глаза, прогоняя остатки сна, провел по лицу, чувствуя себя грязным. Короткая щетина местами серебрилась сединой. Терпеть не могу, когда я небритый, подумал он.

Сегодня понедельник. Я прилетел сюда в субботу на закате, а поймали они меня вчера утром. Ублюдки!

В субботу вечером вокруг трейлера Петтикин слышал много всяких звуков, которые добавили ему беспокойства. Один раз он готов был поклясться, что слышал приглушенные голоса. Он потихоньку погасил свет, отодвинул засов и встал на верхней ступеньке крыльца, сжимая в руке сигнальный пистолет Вери. С большой тщательностью он принялся обследовать темноту вокруг. Увидел, или подумал, что увидел, какое-то движение шагах в тридцати от трейлера, потом еще одно, чуть подальше.

– Кто вы? – крикнул он, и его собственный голос отозвался странным эхом. – Что вам нужно?

Ему никто не ответил.