– Ему приказали поехать туда, учиться в университете, Эрикки, приказал его отец, – рассказала ему Азадэ. – Это было ужасное время для него, Америка, этот язык, который он должен был выучить, степень по экономике, которую должен был получить, как того требовал его отец, прежде чем позволить ему вернуться домой. Мой отец ненавидел других студентов, которые смеялись над ним, потому что он не умел играть в их игры, потому что был более грузным, чем они, что в Иране считается признаком преуспеяния и богатства, а в Америке – нет, и он медленнее них усваивал новое. Но больше всего он мучился из-за тех испытаний, которые его вынуждали выносить, вынуждали, Эрикки, есть нечистую пищу вроде свинины, что против нашей религии, пить пиво, вино и крепкие напитки, что против нашей религии, делать невыразимо неприличные вещи и слышать в свой адрес невыразимо неприличные слова. На его месте я бы тоже разозлилась. Пожалуйста, будь с ним терпелив. Разве, когда ты слышишь о Советах, у тебя не ложится кровавая пелена на глаза и на сердце из-за всего, что они сделали с твоим отцом, матерью, с твоей страной? Будь с ним терпелив, молю тебя. Разве он не дал согласия на наш брак? Будь терпелив с ним.

Я был очень терпелив, думал Эрикки, желая, чтобы этот разговор поскорее закончился, терпеливей, чем с любым другим человеком.

– Что насчет моей жены, ваше высочество? – Обычай требовал обращаться к хану таким образом, и Эрикки время от времени делал это из вежливости.

Абдолла-хан холодно улыбнулся ему:

– Меня интересует будущее моей дочери. Это естественно. Каковы твои планы, когда вы приедете в Тегеран?

– Никакого плана у меня нет. Я просто думаю, что будет разумно увезти ее из Тебриза на несколько дней. Ракоци говорил, что им «требуются» мои услуги. Когда КГБ говорит такое, будь то в Иране, Финляндии или даже Америке, лучше всего сматывать удочки и готовиться к неприятностям. Если они похитят ее, я стану как глина в их руках.

– В Тегеране им ее похитить было бы гораздо легче, чем здесь, если это действительно их план… ты забываешь, что здесь Азербайджан, – его губы презрительно скривились, – а не земля Бахтияра.

Эрикки чувствовал себя беспомощным под его пристальным взглядом.

– Я знаю лишь то, что думаю, так для нее будет лучше всего. Я обещал оберегать ее ценой своей жизни и сдержу слово. До тех пор, пока политическое будущее Ирана не определится – вами или другими иранцами, – я думаю, это самый разумный путь.

– В таком случае поезжай, – сказал ее отец, и это прозвучало так неожиданно, что почти испугало его. – Если понадобится помощь, пришли мне зашифрованное послание. – Он на мгновение задумался. Его улыбка стала сардонической: – Пришли мне такое предложение: «Все люди созданы равными». Это ведь еще одна правда, не так ли?

– Не знаю, ваше высочество, – осторожно ответил Эрикки. – Если это так и если это не так, на все, конечно, воля Аллаха.

Абдолла громко расхохотался, встал и вышел, оставив его в Большом зале одного, и Эрикки почувствовал в сердце холодок, глубоко встревоженный этим человеком, чьи мысли ему никогда не удавалось прочесть.

– А? Нет-нет, вовсе нет, – ответил он, выходя из своей задумчивости; мотор работал уверенно и ровно, они поднимались по горной дороге к перевалу. Теперь они находились почти у самого гребня. Движение на дороге в обе стороны было редким.