В доме висела пугающая, неестественная тишина. Не было слышно ни топота бегущих ног, ни криков охраны взбудораженной внезапным вторжением. Ничего.

Джейк торопливо пересек полутемную комнату, распахнул толчком внутреннюю фузумуи вышел в коридор.

Он тут же увидел Качикачи, приближавшегося ему навстречу. По крайней мере, хоть кто-то встревожился, услышав подозрительный шум.

— Амида!Мэрок-сан!

— Мухон-нин!— закричал Джейк. — Предатель!

Между ними произошла стычка в узком коридоре. Отшвырнув Качикачи в сторону, Джейк потянул фузумукабинета Микио.

— Убирайся отсюда!

Дикий вопль Качикачи достиг его ушей в ту секунду, когда он увидел стоящего на коленях на татами Микио, погруженного в глубокую медитацию.

— Как ты попал сюда! Ты, идиот! Не заходи туда! Не мешай!..

Микио был облачен в просторное кимоно, на котором сзади был изображен комод клана: гребень, заключенный в фигуру, образованную внешними контурами трех пересекающихся окружностей. Словно пробуждаясь от сна, оябунстал медленно поворачивать голову в сторону шума.

— Микио! — закричал Джейк. Ухватившись за кимоно, он потащил друга к себе, И в это самое мгновение окно кабинета разлетелось вдребезги.

“Бизон”, —успел подумать Джейк. — О Будда, я опоздал!

Ослепительная вспышка белого и желтого света, страшный шум и запах дыма — все смешалось в один ужасный клубок, с ревом катавшийся по рушащейся с надрывным треском комнате.

И почти тотчас же занялся огонь, побежавший по стенам и полу, точно река смерти.

Пекин

Отсюда Мао вывел следующее заключение: Политическая власть произрастает из ствола орудия.

Разумеется, подобный принцип, положенный в основу политики, не мог не встревожить всерьез правящие круги Соединенных Штатов. Однако больше всего американцев пугало то, что стратегия Мао для них, так же как и для народных масс, оставалась тайной за семью печатями. Они рассматривали сложившуюся ситуацию как опасную и непредсказуемую в свете дальнейшего развития. И уж во всяком случае они не питали никаких иллюзий на тот счет, что им удастся использовать Мао для достижения своих политических целей в Китае так, как они использовали Чана.

Только сам Мао, восседавший на громоздкой пирамиде власти, воздвигнутой им и его окружением, знал, что дело обстоит именно так благодаря трудам, по сути, всего двух человек — Сунь Цзу, указавшего ему путь, как сохранять свою стратегию в тайне от всего мира, и Чжилиня, говорившего: В политике угроза применения насилия сама по себе равносильна гибели.

В действительности Мао и в значительной степени Чжилинь были готовы прислушаться к советам американцев относительно создания коалиционного правительства в послевоенном Китае. Мао больше, чем кто бы то ни было другой, верил в то, что вмешательство из-за океана может сыграть важную, даже ключевую роль для обустройства будущего его страны. Чжилинь полагал, что в этой вере повинно болезненное самолюбие Мао, больно задетое Сталиным и Молотовым, поспешившими окрестить его “маргариновым коммунистом”.

Чжилинь первым понял причины беспокойства Москвы по поводу курса, взятого китайскими коммунистами. Особенно личное недовольство Сталина, главнокомандующего с железными кулаками, способного за версту отличить подлинно сильного лидера от слабого. Чжилинь твердо верил в то, что Москва боится Мао. Не только как человека, олицетворяющего иной, отличный от советского путь к коммунизму, но и его самого как личность.

Сталин, по мнению Чжилиня, хорошенько присмотрелся к Мао и разглядел в нем то, чего не смогли увидеть другие, а именно — многие из качеств, благодаря которым он сам достиг столь небывалой степени могущества.

Советские руководители называли Мао и его последователей “маргариновыми коммунистами”, ибо те, готовя и проводя революцию, опирались почти исключительно на крестьянские массы, а не на пролетариат, как того требовало учение Карла Маркса.