Мао сильнее запахнул пальто.

— Когда я был в Москве, к северу от города прошел невероятный снегопад. Сугробы доходили до пятнадцати футов в высоту. Ты только представь себе, Ши тон ши!

Чжилинь вновь промолчал. Его сердце забилось быстрее от недоброго предчувствия. Мао не стал бы зря тащить его из дома на улицу в такой холод. Значит, он собирался сообщить своему верному советнику нечто такое, что должно было остаться между ними двоими. Но вот что?

— Есть еще одна проблема, — наконец заговорил Мао. Его взгляд был устремлен в глубину темного сада, обнесенного чернеющей в сумерках изгородью, буйно заросшей плющом. Нужды революции отодвинули, по крайней мере временно, на второй план все остальные заботы. — Сталин говорил со мной еще на одну тему. О Корее. — Мао сделал небольшую паузу, словно запнувшись.

— Северокорейские коммунисты при поддержке Москвы собираются напасть на южан.

— Как скоро?

— В июне.

Чжилинь понял все сразу.

— Это означает, что будет война.

Мао молча кивнул. На его лице была написана великая грусть.

— Наш бедный народ. Он только начал отходить от войны, длившейся так долго.

— Значит, Сталин не оставил вам выбора.

Мао повернулся к Чжилиню.

— Никакого, — ответил он и зашагал к дому.

Чжилинь оторвался от бумаг, которые сосредоточенно изучал уже на протяжении нескольких часов, и поднял голову. Стремительно ворвавшийся в кабинет Хуайшань Хан стоял перед ним. Новенькая форма плотно облегала его тощую фигуру.

— Мой друг, я нашел ее!

Худое, обычно неподвижное лицо его точно преобразилось и ожило.

Чжилинь перевел взгляд на человека, замешкавшегося в дверях.

Хуайшань Хан нетерпеливо махнул рукой.

— Заходи, Сеньлинь! Хао чжио хуо!Ну же!

Женщина, вошедшая наконец в кабинет, по всей видимости и без того никогда не отличавшаяся полнотой, находилась на грани физического истощения. Ее изможденное лицо носило следы прежней красоты. Судя по землистому оттенку кожи на щеках, ее здоровье находилось в плачевном состоянии. В огромных, широко расставленных светящихся глазах застыло испуганное выражение. Она беспрестанно моргала, очевидно вследствие необычайного беспокойства и робости.

Легонько подталкивая в спину, Хуайшань Хан заставил ступить ее несколько шагов вперед. От внимательного взгляда Чжилиня не ускользнуло, как она вздрогнула, попытавшись скрыть это.

— Знакомься, Ши тон ши, — провозгласил Хуайшань Хан с оттенком какой-то особенной гордости. — Это моя жена, Сунь Сеньлинь.

— Твоя жена? — Чжилинь был настолько потрясен, что, забыв о самообладании, позволил себе открыто выразить изумление в присутствии других.

Стараясь скрыть это, он отвесил легкий поклон. В ответ на этот традиционный знак вежливости на измученном лице молодой женщины появилась бледная тень улыбки.

— Вы себя хорошо чувствуете, Сеньлинь? — спросил Чжилинь.

— Разумеется, она чувствует себя хорошо, — ответил за нее Хуайшань Хан. Он произнес эти слова, пожалуй, чуть громче, чем следовало бы. — Или уж, во всяком случае, она скоро будет в полном порядке, когда я отвезу ее в больницу. С ней ничего страшного.

Чжилинь предложил женщине свое кресло. Сквозь маску бледности и страданий он сумел разглядеть, что она молода: лет на двадцать моложе Хуайшань Хана. С признательностью взглянув на Чжилиня, она села, и сразу же напряженные черты ее лица смягчились.

Чжилинь налил ей чаю. Она взяла чашку в обе ладони, точно вознамерилась вобрать в себя все тепло крошечного сосуда. Качнув головой, она пробормотала слова благодарности и стала пить с такой жадностью, как будто уже давно не пробовала приличного чая.