|
— И потому что человек не должен жить в камышах, как загнанный зверь, если есть шанс разобраться, что у него там за беда.
— А если выйдет боком?
— Я не дурак, Серёга, — сказал он. — Аккуратно узнаю. Без фамилий, без лишнего. Просто пойму, что там вообще происходит.
Я долго на него смотрел. Потом кивнул.
— Ладно. Узнай.
— Узнаю, — сказал он.
И в этот момент к нам подскочил Лёха:
— Ну что, мужики, я готов. Мотор поёт. Можно отчаливать.
Мы ещё раз пожали друг другу руки. Лёха — крепко и с ухмылкой. Ильич — спокойно, по-мужски, без лишнего.
— Не пропадай, — сказал Лёха.
— Ты тоже, — ответил я.
Ильич ничего такого не сказал. Только посмотрел мне в глаза и коротко бросил:
— Жди. Я вернусь с новостями.
Они отчалили. Лодка мягко оттолкнулась от берега, мотор заурчал, и через минуту нос уже исчезал за поворотом среди камышей. Лёха ещё обернулся и махнул рукой. Я поднял руку в ответ. Потом лодка скрылась.
Сразу стало тихо. Слишком тихо. Как бывает после гостей, когда в воздухе ещё держится чужой голос, а вокруг уже никого нет. Я постоял у воды ещё немного, потом медленно пошёл обратно к своему навесу.
Костровище тлело. На сушилке покачивалась рыба. На бревне осталась забытая Лёхой пачка сигарет. Всё было на месте, но лагерь вдруг показался пустым. Я сел, задумчиво повертел в руках пачку, достал одну сигарету, закурил и долго смотрел на воду. Теперь оставалось только ждать.
Ждать я, конечно, умел. Жизнь научила. Но одно дело — ждать, когда от тебя ничего не зависит, сидя в камере или в бараке, и совсем другое — ждать здесь, где вокруг вода, птицы, камыш, свобода, которую у тебя могут в любой момент отобрать. И вроде бы всё спокойно, а внутри всё равно что-то скребёт.
Чтобы не сидеть, как дурак, уставившись в одну точку, я решил заняться делом. Самым правильным в такой ситуации делом — ревизией. Когда не можешь навести порядок в жизни, наводи порядок хотя бы в своём барахле. Это, конечно, не панацея, но мозги занимает.
Я перетащил всё, что они привезли, под навес, сел на корточки и начал раскладывать по кучкам. Сначала продукты. Потом железо. Потом всякую полезную мелочёвку. Получилось солидно.
Продукты впечатляли. Не так, чтобы можно было открывать сельпо, но по моим меркам — почти богатство. Бутылка водки. Два мешка крупы: один с гречкой, второй с пшеном. Пачек шесть чая. Сахар — килограмма три, не меньше. Соль. Сухари. Четыре банки тушёнки, две рыбных консервов, сгущёнка — целых пять банок. Плюс лук, картошка, морковка, сало. Ещё мука была в небольшом мешочке, килограмма на полтора, и я даже не сразу понял, зачем она мне, а потом сообразил — лепёшки можно печь, если прижмёт.
Я сидел и тихо это всё перебирал, как скупой купец, который не верит собственному счастью.
С крупами всё было просто. Если не жировать, то одной только гречки мне недели на две хватит легко. Пшено тоже вещь полезная. С ухой идёт хорошо, каша с салом — вообще праздник. Тушёнку и водку я сразу отложил в сторону, как стратегический резерв. Не на каждый день. Это не еда, это лекарство от тоски. Когда совсем уже жизнь надоест — тогда и открывать.
Сахар и чай я прикинул особенно тщательно. Чай у меня и раньше был, но уже на донышке, а тут запаса чуть ли не на месяц с лишним. Если, конечно, не устраивать себе каждый день купеческие чаепития по полведра. Сахар — тоже вещь серьёзная. Не столько для сладости, сколько для головы. Когда долго живёшь один и ешь всё одно и то же, обычная кружка сладкого чая неожиданно начинает казаться подарком судьбы.
Картошку пересчитал почти поштучно. Хороших клубней было штук сорок, может чуть больше. |