Изменить размер шрифта - +
А я, хоть день сегодня и провёл как последний идиот, до такой степени ещё не дошёл.

Тот, что крупный, вдруг коротко рыкнул и мотнул башкой. Похоже, я ему сильно не понравился. И тут у меня весь этот ночной героизм сразу закончился.

— Да ну вас к чёрту, — выдохнул я.

Развернулся и бегом рванул к лодке. Ноги в темноте заплетались, скользили по траве, сердце долбит так, будто сейчас само наружу выпрыгнет. Добежал до берега, схватился за борт, чуть не перевернул лодку, пока в неё забирался. Залез кое-как, отпихнулся веслом от островка и только тогда перевёл дух.

Лодка отошла от берега метра на три, на четыре. Я замер, стоя на коленях, и слушал. На островке продолжалось чавканье.

Эти сволочи даже не особенно испугались. Один раз похрюкали, пошумели — и снова за своё. Я сидел в лодке, сжимая весло и топор, и чувствовал себя полным дерьмом. Ни костра тебе толком, ни ночлега, ни добычи. Ещё и с острова собственного выгнали какие-то речные свиньи.

— Ну всё, Серёга, — сказал я тихо. — Дожил. От поросят на лодке спасаешься.

Смешно, конечно. Только мне было не до смеха.

Сидеть в лодке посреди протоки ночью — тоже удовольствие так себе. Темнота кругом такая, что берег уже не различишь. Воду едва видно. Если ветер поднимется или течение сильнее потянет, меня ещё и отсюда унесёт. Пришлось осторожно подгрести к кромке камыша, но не вплотную к острову, а чуть в стороне, где кабаны до меня не доберутся. Нашёл торчащий из воды куст, прихватил к нему верёвкой нос лодки и сел на банку, стараясь не шевелиться.

С островка доносилось довольное урчание и хруст. Сома моего они разбирали основательно.

Я сидел, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается уже не страх даже, а какая-то тупая, бессильная злость. На кабанов, на сома, на себя самого. Всё ведь сам. Никто меня сюда не гнал. Сам полез. Сам вцепился в эту рыбину, как последний азартный идиот. Сам заблудился. Сам ночую теперь в лодке, как бомж плавучий, пока дикие свиньи жрут мой трофей.

Один раз в камышах рядом что-то плеснуло, и я дёрнулся так, что чуть весло не уронил. Потом понял — рыба. Или утка. Но нервы уже были не те. Каждая мелочь казалась угрозой.

Минут через двадцать на островке стало тише. Потом послышалось тяжёлое сопение, возня, треск кустов. Кабаны, видимо, нажрались и ушли дальше по своим делам. Только выходить на берег я всё равно не рискнул. Ещё не хватало в темноте лоб в лоб с таким поросёнком сойтись. Особенно если там матка с подсвинками. Тогда вообще без вариантов. Так и остался в лодке.

Ночь тянулась долго. Я то сидел, то полулежал, подпирая спиной борт, то снова вскакивал от каждого подозрительного звука. Комары жрали нещадно. Вода под лодкой тихо шлёпала. Где-то далеко в камышах опять хрюкнули. Один раз рядом прошла какая-то крупная рыба, и от этого всплеска у меня сердце чуть в пятки не ушло.

Пить хотелось ужасно, а фляга с остывшей водой осталась на берегу, у костра. Возвращаться за ней ночью я не собирался ни за какие сокровища мира. Жажда жаждой, а жить всё-таки хотелось больше.

Под утро стало совсем мерзко. Сырость пробрала до костей, рубаха на спине отсырела, руки затекли. Я уже не злился и не паниковал. Просто сидел, тупо глядя в сереющую темноту.

Когда небо на востоке наконец чуть посветлело, я даже не обрадовался, а просто выдохнул. Дожил. Пережил. Уже хорошо.

Сначала свет стал пепельный, мутный. Потом начали проступать контуры камыша, вода отделилась от берега, и островок снова стал островком, а не чёрным пятном. Я подождал ещё немного, прислушался. Тихо. Только тогда осторожно подгрёб обратно.

На берег вылез не сразу. Сначала потыкал веслом в траву, потом постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни хрюканья, ни треска. Кабаны ушли.

Костёр давно погас. Фляга стояла там же, воткнутая в золу. Я схватил её первой, и жадно приложился.

Быстрый переход