— Чего сколько?

— Не тупи бля! Сколько сегодня насобирали? Бутылок. И сколько за них дали? Вино-водочный ещё не открылся, так что бабки у вас должны быть.

Он сглотнул и опять покосился на мать.

— Ну… три рубля восемьдесят… — выдавил он наконец. — И ещё двадцать копеек со вчера осталось.

— Где бабки?

— Какие? — моментально включил дурака он.

Я даже не замахнулся, просто посмотрел ему в лицо. Этого хватило. Он зажмурился и ткнул пальцем под диван.

— Там… в банке… Только ты не всё бери, Серый. Нам бы к вечеру хоть пузырёк… Ну сам понимаешь… Голова лопается…

Я встал, нагнулся, откинул край засаленного покрывала и почти сразу нащупал жестянку. Внутри звякнула мелочь и хрустнула пара купюр. Я высыпал всё на стол. Три рубля бумажками, остальное — монетами. Негусто. Всего двадцать пустых бутылок из-под пива, или шестнадцать бутылок из-под молока или кефира. Но скорее всего всё в разнобой. Плохо сегодня потрудились стахановцы-собиратели, но хоть что-то.

Мать оживилась и шагнула ко мне.

— Серёж, ты не забирай всё… Ну оставь хоть рублик. Нам же совсем нечего. Мы с утра даже не ели. Я на работу не пошла, у меня ноги ватные. А отцу к обеду в магазин, ящики разгружать. Он же не дойдёт.

— А ты дойдёшь? — спросил я, не глядя на неё.

Она осеклась.

— Чего?

— Я спрашиваю: ты до жэка дойдёшь? Подъезды мыть? Или опять скажешь, что температура, и будешь весь день тут пьяная валяться, пока соседка тётя Люба за тебя полы трет?

Мать моргнула, потом лицо у неё пошло пятнами.

— Ты с матерью-то как разговариваешь…

— А как с тобой разговаривать? — я резко повернулся к ней. — Как с матерью? Так ты себя сначала матерью покажи. Я с утра глаза открыл — отец мне в рожу лезет, ты в сумке моей шаришь. Это у вас семейный подряд такой, родного сына кошмарить?

Она сразу скукожилась, запахнула на груди линялый халат и запричитала уже тише:

— Да я ж думала, ты водку спрятал… Вчера вечером вроде на столе стояла. Ну чего ты… У нас трубы горят… Сам знаешь…

— Знаю, — отрезал я. — Всё я знаю.

Отец, держась за батарею, осторожно поднялся и сел поудобнее. Говорить он начал уже совсем другим тоном. Не злым. Заискивающим.

— Серый… Ты это… если на дело собрался… может, принесёшь чего? Хоть червонец. Не себе прошу. Домой. Мы ж родители всё-таки. Мать вон на тряпках в жэке горбатится, я ящики таскаю как ишак. А толку? Копейки. Государство давит, начальство давит, жить не на что… Ты парень взрослый уже. Помог бы.

Я чуть не рассмеялся. Вот оно. Родительское напутствие. Не «не связывайся», не «береги себя», не «ты куда собрался». Принеси денег. Хоть укради, хоть ограбь, хоть голову кому проломи — только принеси.

— Помог бы? — переспросил я. — А вы мне, когда помогли?

Отец отвёл взгляд.

— Началось… Сейчас опять старое поднимешь…

— А что, не поднимать? — я шагнул к нему. — Напомнить, как ты меня табуреткой в двенадцать лет по спине приложил за то, что я две пустые бутылки не донёс? Или как мать мои ботинки поменяла на водку у соседа? А это был январь вообще-то, я потом до апреля в драных кедах в мороз по снегу ходи! Или как вы мою стипендию тянули до копейки, а потом рассказывали, что «на еду пошло»?

— Не ври! — вскинулась мать, но как-то неуверенно. — На еду тоже шло!

— Ага.