Даниэль нахмурилась и закусила нижнюю губу:

— Люди нашего круга побегут оттуда толпами, потому что им не будет никакой пощады от тех, кто провозглашает республику.

— Но республику еще не провозгласили, — сказал подошедший Линтон, вид у которого почему-то был очень хмурый.

— Ее провозгласят, — уверенно возразила Даниэль. — Это лишь вопрос времени. И если обойдется без кровопролития, то республика для Франции — самое лучшее, что только можно придумать. Мои соотечественники слишком долго и много страдали от феодального гнета. Боюсь только, что миром дело не кончится, значит, надо ждать притока большого числа эмигрантов. Что же до меня, то я не имею права сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за происходящими через пролив убийствами.

— Надеюсь, вы не собираетесь отправиться в Париж, дабы одним движением мизинца остановить кровопролитие? — вздохнул Линтон. — Мне почему-то кажется, что этого делать не стоит. Хотя я, конечно, понимаю, что одно ваше появление во Франции превратит якобинцев в послушных котят.

Д'Эврон прыснул со смеху в ладонь, но Даниэль продолжала совершенно серьезно:

— Не вижу во всем этом ничего смешного. Вы, верно, забыли, что мне пришлось там пережить…

Теплое августовское утро вдруг сразу показалось холодным, и даже мирное жужжание пчел на несколько мгновений как бы затихло. Личико младенца сморщилось, и он издал пронзительный вопль. Даниэль всплеснула руками:

— Боже, Ники проголодался! Сейчас, сейчас, мальчик мой!

Даниэль подхватила сына на руки и быстро пошла к дому, на ходу успокаивая малыша и обещая тут же исполнить все его желания.

Джастин с улыбкой наблюдал эту сцену. Но тут же подумал и о другом. Маленький Николас привык все время находиться при матери, но когда они вернутся в Лондон, Даниэль уже не сможет посвящать ему все двадцать четыре часа в сутки.

— Похоже, что материнство не очень изменило леди Линтон, — с доброй улыбкой заметил шевалье д'Эврон. — И я подозреваю, что она еще может отправиться воевать с Робеспьером.

— Я тоже, друг мой. Поэтому надеюсь, что в Лондоне вы так загрузите миледи работой, что у нее не останется времени на подобные мысли, да и мне станет гораздо легче противостоять ее безумным планам, если они все же возникнут. С того случая в Ньюгейте наша семейная жизнь протекала в полной гармониии, и мне очень не хотелось бы ее нарушать.

В Лондон Линтоны вернулись в октябре. Целый день после этого в доме на Гросвенор-сквер все стояло вверх дном. Молодая хозяйка буйствовала по поводу обустройства детских комнат: ей казалось, что отведенные для маленького Ники апартаменты слишком малы, темны, запущены и неуютны, ей не нравился цвет и стиль мебели. Даниэль требовала, чтобы все было немедленно изменено и переделано. Линтону же, попытавшемуся было возразить, что детская обставлена очень даже неплохо, было в категоричной форме предложено не навязывать своих отсталых вкусов новому поколению.

В результате детская временно была переведена в западное крыло дома, а в старой его половине появилась целая армия штукатуров, маляров, краснодеревщиков и прочих представителей строительных профессий. Они обдирали обои, красили стены, штукатурили потолки и придавали современный вид мебели. Полы были покрыты новыми мягкими коврами, на окнах появились светлые шторы, стулья засияли жизнерадостным ситцем, а подушки — такими же наволочками.

Наконец Даниэль выразила свое удовлетворение, и вся прислуга с облегчением вздохнула. Однако спокойствие длилось недолго. Прошло всего несколько дней, и граф, возвратившись однажды домой после верховой прогулки по Гайд-парку, застал в холле бьющуюся в истерике няньку и разъяренную Даниэль с плачущим ребенком на руках.

— Убирайтесь отсюда вон! — кричала графиня, указывая няньке на дверь.