Шардик… где он? Кельдерек пристально всмотрелся в сумрак, ища хоть какое-нибудь подобие уступа на обрывистом склоне; ладони у него вспотели, ступни закололо от леденящего страха перед провалом, зияющим под ним.

Неожиданно, в порыве молитвы и отчаяния, он возопил:

— Шардик! Владыка Шардик!

А в следующий миг, казалось, все зловещие призраки и ночные духи, заточенные там в кромешном мраке, разом вырвались на волю и набросились на него. Их отвратительные вопли не были эхом, ибо не имели ничего общего с голосом Кельдерека. То были голоса горячечного бреда, буйного безумия, самого ада. Низкие и одновременно невыносимо пронзительные; далекие и одновременно мучительно режущие слух, давящие на глазные яблоки, забивающие легкие, как удушливая пыль, — они дышали гнусным, дьявольским злорадством обитателей проклятой вечности, которые терпят жестокие муки от одного вида друг друга во мраке. Сдавленно всхлипывая, прикрывая голову руками, Кельдерек отполз назад и заткнул уши. Мало-помалу жуткие звуки стихли, обычные ощущения и восприятия вернулись к нему, и, постепенно успокоившись, он погрузился в глубокий сон.

Много часов он крепко спал, не чувствуя, как припекает весеннее солнце, как по лицу и рукам ползают мухи. Таинственные глубинные силы, которые во сне оживают в темных недрах сознания, поднимаются в сумеречные области, где притягивают и поглощают образы реальности, а потом всплывают пузырями сновидений, — бесплотные, невесомые и бесформенные силы эти не вызвали в Кельдереке ни малейшего телесного движения, пока следовали своими путями во вселенной, заключенной в отдельно взятом черепе. Пробудившись спустя долгое время, он сначала увидел свет дня, уже вечереющего, а чуть погодя услышал беспорядочные человеческие крики, отдаленно напоминающие ужасные голоса, что нагнали на него лютого страха утром. Но то ли потому, что теперь он лежал не над пропастью, то ли потому, что не сам он собственным воплем породил этот сумбурный шум, — на сей раз он просто встревожился, а не испугался до беспамятства. То были крики живых людей, отзывавшиеся обычным эхом. Кельдерек осторожно привстал и огляделся. Слева от него, на южном конце оврага, где утром скрылся Шардик, трое или четверо мужчин, лихорадочно выбравшись из зарослей, пустились прочь со всех ног. Низкорослые лохматые мужики, вооруженные копьями и явно охваченные ужасом. Пока Кельдерек смотрел, один из них бросил копье на землю, а другой споткнулся, упал врастяжку, поднялся на колени… В следующий миг кусты на краю расселины резко раздвинулись, и появился Шардик.

Подобно тому как матерая корова, разлученная со своим теленком, с яростным ревом проламывает ограду загона, с тяжелым топотом несется по деревне, в горе и гневе от причиненного ей зла, и в бешенстве прошибает глиняную стену хижины, чьи обитатели внезапно узревают перед собой гротескный источник страха и разрушения в виде рогатой головы и плеч, — так же и Шардик проломился сквозь кусты и бурьян на краю расселины, на миг остановился, злобно рыча, а потом бросился вперед и одним ударом лапы убил стоящего на коленях мужчину, тот даже вскрикнуть не успел. Уже в следующее мгновение он повернулся и двинулся по краю оврага к месту, где лежал Кельдерек. Кельдерек распластался в высокой траве и затаил дыхание, когда медведь проходил мимо меньше чем в полудюжине локтей от него. Он услышал дыхание зверя — сдавленные булькающие хрипы, какие издает раненый, судорожно хватающий ртом воздух, — и выглянул из травы сразу, как только осмелился. Шардик тяжело брел прочь; на шее у него зияла свежая рана, глубокая рваная дыра, сочащаяся кровью.

Кельдерек бегом бросился к мужчинам, стоявшим у тела своего мертвого товарища. Заметив незнакомца, они подобрали свои копья и повернулись к нему, быстро переговариваясь на грубом диалекте бекланского.