— Точно хорошо видишь?

— Да! Да!

— Смекаешь, к чему я клоню?

— Да!

— И от меня не уйти, правда, Горлан? Где ты, там и я, верно?

— Да!

— Делай свою работу исправно, Горлан. Можешь?

— Да! Да, могу!

— Забавно, а я было подумал, что не можешь. Как Кевенант.

— Нет, я могу! Могу! Я обращаюсь с ними хуже, чем Живорез. Они все меня боятся!

— Стой смирно, Горлан. Сейчас я окажу тебе услугу: вычищу ножом грязь у тебя из-под ногтей. Не хотелось бы поранить тебя ненароком.

Пот градом катился по лицу Горлана, стекал по верхней губе, по закушенной до крови нижней, по измазанному слюнями подбородку. Когда наконец Геншед отпустил его и зашагал прочь, засовывая нож в ножны, он повалился ничком в воду у берега, но тотчас вскочил на ноги. Ни слова не говоря, он умылся, снова продел цепь Кельдереку в ухо, прикрепил один ее конец к своему поясу и лег.

Спустя полчаса Геншед сам роздал последние остатки пищи: крошки и труху, вытряхнутые со дна котомки.

— Следующая кормежка в Линшо, понял? — сказал Горлан Раду. — Растолкуй это всем доходчиво. Либо мы сегодня доберемся до чертова Линшо, либо начнем поедать друг друга.

Кельдерек пальцами расчесывал волосы Шере и вылавливал вшей. Хотя он съел все, что дали, от слабости и голода у него мутилось в голове. Ему поминутно мерещилось, будто краем глаза он видит мертвое тело Мелатисы, и он резко поворачивался в ту сторону, всякий раз неловко дергая девочку за волосы, — наконец ей надоело, и она отошла прочь.

— Кто-то украл у нее разноцветные камешки после того, как нас подняли сегодня, — сказал Раду.

Кельдерек не ответил, внезапно осознав, что тратить силы на разговоры не имеет ни малейшего смысла. Любые разговоры требуют значительных и совершенно бесполезных усилий: подобрать слова, пошевелить губами, чтобы их произнести, выслушать ответ и сообразить, о чем речь. Напрягаться ради такой ерунды просто глупо. Встать, идти, нагибаться и распутывать цепь, стараться не привлекать внимания Живореза — вот для чего нужно беречь силы.

Они снова шли, вне сомнения: Кельдерек слышал звяканье своей цепи по камням. Но шли как-то иначе. Что же изменилось? Что произошло со всеми ними? Внутренним оком он вдруг увидел всех откуда-то с высоты. Они петляли по берегу, словно муравьи между камнями, только гораздо медленнее; словно сонные осенние жуки, карабкающиеся вверх-вниз по травинкам в своем долгом путешествии через луга. И теперь Кельдерек ясно — но с полнейшим равнодушием — понял, что именно случилось. Они стали частью примитивного насекомого мира и отныне будут просто длить свое существование, не тревожимые никакими побуждениями сознательной воли. Им не нужны ни речь, ни чувства, ни слух, ни какое-либо общение друг с другом. Еще несколько дней — и им не нужна будет даже пища. Они никогда не узнают, красивы они или уродливы, счастливы или нет, добры или злы, поскольку в этом мире нет таких понятий. Голод и сытость, стремительное бегство и оцепенелая неподвижность, ярость и беспомощность — только эти крайности и будут им ведомы. Их короткая жизнь скоро закончится: они падут жертвами зимы, жертвами более сильных существ, жертвами друг друга. Но и это тоже теперь не имеет значения.

Все еще поглощенный видением, явившимся мысленному взору, Кельдерек вдруг обнаружил, что перебирается через какое-то препятствие — через что-то гладкое и тяжелое, но довольно податливое. Через что-то, из чего торчат палки… узел тряпья, из которого торчат палки… нет, цепь зацепилась… надо нагнуться… все, отцепил… ну да, конечно, препятствием было человеческое тело… вон там была голова, с той стороны… теперь он перебрался через него, оставил позади, и под ногами снова камни.