На несколько долгих мгновений Кельдереку показалось, что он уже умер. Недаром он воспринял пруд и трепсис как предзнаменование смерти. То обстоятельство, что Геншед знал, кто он такой, знал с самого начала, и намеревался в случае чего отдать на смерть ради собственного спасения, жестоко поразило Кельдерека и переполнило безнадежностью, какая всегда охватывает нас, когда мы вдруг обнаруживаем, что наша сокровенная тайна, оказывается, давно известна нашему врагу. И вот теперь, когда он уже мысленно распрощался с жизнью, из дремучего леса, простирающегося на многие лиги, бесшумно и незаметно появился Шардик — Шардик, которого три дня назад он своими глазами видел далеко к югу отсюда. Задаться вопросом, что двигало медведем — жажда мести или жалость к нему, Кельдереку даже не пришло в голову: его потрясенный ум оцепенел, скованный ужасом перед невероятным и непостижимым.

Темная груда снова пошевелилась, послышалось тихое рычание, и теперь стало ясно, что зверь совсем близко — ближе, чем казалось поначалу, — всего в нескольких шагах от него. Кельдерек отпрянул назад, вжался спиной в стену и закрыл лицо ладонями, скуля от ужаса.

Неожиданно из дома донесся душераздирающий вопль. Потом еще один и еще; проклятья, удары, глухой стук падения чего-то тяжелого, судорожная возня и наконец долгий сдавленный стон. Чья-то рука сорвала плащ в дверном проеме, и в тусклом свете огня Кельдерек на мгновение увидел два красных глаза, горящие во мраке, и черный силуэт громадного медведя — потом зверь повернулся, побрел прочь и в считаные секунды скрылся между полуразрушенными стенами. Снова настала тишина, нарушаемая лишь прерывистыми шаркающими звуками, скоро прекратившимися, и затрудненным дыханием человека, который, покончив со своим делом, повесил плащ на прежнее место. В кромешной тьме Кельдерек, не сознающий ничего, кроме того, что Шардик ушел, а сам он все еще жив, заполз в первую попавшуюся щель и скрючился там на земле, не понимая, спит он или бодрствует.

54. Расколотая скала

Под предрассветным небом тускло блестела серая гладь реки, казавшаяся недвижной с высоты, на которой летят перелетные гуси, направляясь на север. К югу от прохода Линшо простирался безмолвный лес, похожий сверху на гигантскую косматую шкуру на теле земли. Пока еще ничто не нарушало глубокого покоя, там царившего: ни птица не порхнет, ни ветерок не дунет, ни блик не мелькнет в листве. И крылья огромных бабочек были сложены.

Местами лесная шкура свалялась бурыми клочьями старых мертвых лиан, которые, перед тем как погибнуть, медленно проползли, извиваясь и цепляясь из последних сил, даже через самые верхние древесные ярусы; там и сям в шкуре зияли проплешины, являя взору грязную грубую кожу, покрытую рубцами скал, гнойниками болот, чешуйками низкорослого кустарника, которая питала собой — точно облепленная личинками полудохлая обезьяна — уродливую копошащуюся жизнь, обреченную на угасание. В одной из таких проплешин смутно виднелась бугристая короста, наросшая на старую глубокую рану: груды камней, полуразрушенные стены, булыжная насыпь вокруг пруда у подножия голой скалы, торчащей из земли, как кость. На коросте этой сейчас тоже происходило беспорядочное копошение: полуживые грязные существа — человеческие дети — выползали из струпьев, как жуки из источенного дерева, и бесцельно бродили туда-сюда, отвратительные в своей тупой, унылой апатии: всем своим видом они напрашивались на жестокое насилие, будто нарочно созданные жалкими и беспомощными, чтобы их было легче уничтожить. Скоро исполинское существо, на чьем теле они копошились и кормились, почувствует зуд, почешется и раздавит ничтожных букашек, оборвав их бессмысленную жизнь.

Труп Лаллока лежал ничком у дверного проема, откуда толстяк вывалился ночью с ножом Геншеда в спине. Ступни зацепились за порог, и полусогнутые колени вдавились в мягкую почву при падении тучного тела.