— Раду, Раду, не бросай меня! — в полубреду кричала она. — Раду, я не хочу в Сонную лощину!

— Тише, голубушка, тише, — бормотал Раду, неловко сжимая малышку, чтоб не вывернулась из рук. — Мы идем домой. Я же тебе обещал, помнишь?

— Мне больно, — проскулила Шера. — Отпусти меня, Раду, мне больно!

Она уставилась на Геншеда неузнающим взглядом, слабо ковыряя пальчиком коросту у ноздрей и пуская слюни по грязному подбородку. Потом внезапно пронзительно вскрикнула, явно от боли, и выпустила на мальчика струйку мутной белесой мочи.

— Дай ее мне, Раду, — велел Геншед, протягивая руки.

Кельдерек увидел жадно блестящие глаза работорговца, похожие на глаза гигантского угря, выпученные над разинутой широкой пастью.

— От нее слишком много шума, — прошептал Геншед, возбужденно облизывая губы. — Дай ее мне, Раду.

Кельдерек попытался шагнуть вперед и в тот же самый миг осознал, что Раду отказывается подчиниться Геншеду. Цепь резко дернула за запястье, и он услышал, как выругался паренек, скованный с ним. В следующую секунду Раду повернулся и побрел прочь; светловолосая головенка Шеры безжизненно перекатывалась у него на плече.

— Нет, Раду, нет, — все тем же спокойным тоном сказал Геншед. — Вернись.

Раду оставил приказ без внимания и продолжал ковылять дальше, склонив голову над своей ношей.

Зарычав от ярости, Геншед выхватил нож и метнул в мальчика, но промахнулся. Тогда он рванулся за ним, выхватил у него девочку и одним ударом повалил на землю. Несколько мгновений работорговец стоял неподвижно, держа Шеру перед собой в вытянутых руках, потом вдруг с рычанием вонзил зубы ей в плечо и, прежде чем она успела закричать, швырнул в пруд. Оттолкнув Горлана, бросившегося вперед, Геншед прыгнул в воду за ней следом.

Тощее тельце упало в пруд с резким плеском и скрылось под водой. Однако несколько мгновений спустя Шера подняла голову над поверхностью, с трудом встала на колени на мелком дне, вскинула стиснутые кулачки и, как младенец, судорожно набрала в грудь воздуха, чтобы завопить. Геншед в два шага приблизился к ней, по колено в воде, толчком опрокинул навзничь и поставил ногу ей на шею, крепко прижимая ко дну. Так он стоял, рассеянно глядя по сторонам и лениво почесываясь, пока волнение воды — сначала крупная зыбь, потом мелкая рябь — не улеглось. Еще прежде, чем поверхность пруда окончательно успокоилась, несчастная девочка, вдавленная в песок и разноцветную гальку, перестала биться.

Геншед вышел обратно на берег, и тельце ребенка всплыло лицом вверх; потемневшие от влаги волосы тихо колыхались вокруг головы. Работорговец стремительно подошел к Раду, все еще лежавшему на земле, рывком поднял его на ноги и подобрал свой нож. Потом повернулся к Горлану, щелкнул пальцами и махнул рукой в сторону реки. Кельдерек слышал частое и тяжелое дыхание подростка, торопливо зашагавшего вдоль вереницы детей.

— Давайте, давайте, — лихорадочно бормотал Горлан, — покуда он не поубивал всех нас к чертовой матери. Шевелите ногами, вот и все, просто шевелите ногами.

По собственной воле дети не смогли бы пройти и сотни шагов, не смогли бы усидеть на лавке или стащить с себя лохмотья, кишащие паразитами. Хромые, больные, оголодалые, почти ничего не соображающие, они все же помнили, что находятся во власти Геншеда. А он заставлял хромых ходить, недужных — подниматься на ноги, голодных — преодолевать слабость. Они не выбирали его — он выбрал их. Без него они ни на что не способны, но теперь он пребывает в них, а они в нем. Он победил мир, и отныне жизнь превратилась просто в сосредоточенное движение, совершаемое по его воле к концу, им уготованному.