Кельдерек, бредущий среди деревьев вниз по склону, находился в таком же бесчувственном оцепенении, как и дети. «Девочка умерла, — думал он. — Геншед ее убил. Ну что ж, такие вещи уже стали привычными, и теперь я точно знаю, что тьма, пребывавшая во мне самом, завладела всем моим существом. Останься у меня душа, разве не возопил бы я от ужаса и горя? Но я не чувствую ничего, кроме желания избежать новой боли».

Труп Живореза валялся в подлеске, полускрытый кустами. Вокруг виднелись следы нападения: притоптанная земля, сломанные ветки. Глаза горбуна были открыты, но смерть погасила безумный огонь, горевший в них при жизни, и ноги его, вечно полусогнутые в готовности к прыжку, сейчас были безвольно вытянуты. Именно постоянная угрожающая поза зрительно укрупняла Живореза — так живой паук, весь собранный в хищном напряжении и готовый вот-вот сорваться с места и стремительно побежать на своих членистых лапках, кажется больше, чем есть на самом деле, любому, кто боится пауков. Сейчас Живорез выглядел совсем как мертвый паук. Маленький, уродливый и безвредный — вдобавок жестоко изувеченный: череп раздроблен, тело смято и раздавлено, словно железными пальцами великана; куртка на левом боку разодрана, и на теле под ней — пять глубоких рваных царапин, параллельных друг другу.

Уж кто-кто, а Кельдерек — как бы ни мутилось в голове от истощения — не мог не понять, что означают все эти следы вокруг трупа. Они были неотчетливые, поскольку землю здесь покрывали ползучие растения и мох, но он узнал бы их, будь даже они еще менее отчетливыми. Судя по всему, Живорез погиб совсем недавно, не более двух часов назад. Кельдерек знаком велел детям замолчать и замер на месте, напряженно прислушиваясь.

Горлана, однако, заставить замолчать не удалось — он повалился на землю, охваченный суеверным ужасом, и Геншед, тащивший за собой Раду на пристегнутой к поясу цепи, с трудом поднял его на ноги.

— Твою мать! — прорыдал мальчик, пытаясь вырваться. — Я же говорил! Это дьявол, Геншед… дьявол пришел за нами! Я его видел, говорю же, видел в темноте…

Геншед влепил Горлану пощечину, и тот отлетел к Раду, который стоял столбом, глядя перед собой невидящим взглядом и не обращая никакого внимания на надсмотрщика, плачущего навзрыд и хватающего его за руки. Кельдерек, почти не сомневавшийся, что Шардик находится в пределах слышимости, внимательно наблюдал за Геншедом: заметит ли он следы и поймет ли, кто их оставил. «Скорее всего, не поймет», — подумал он, и первые слова Геншеда показали, что он не ошибся в своем предположении.

— Похоже, на него зверь какой-то напал, — сказал работорговец. — И поделом малому за то, что спрятался тут, чтоб задать стрекача на рассвете. А ну, возьми себя в руки, Горлан! Я даю тебе шанс, проявляю снисхождение. Никакого дьявола нет, ты просто тупой маленький ублюдок. Икетцев, вот кого нужно остерегаться. И нужно поторапливаться. Ты ступай туда налево, как можно дальше, они с той стороны появятся. Как заметишь кого-нибудь, сразу возвращайся вон к той скале на берегу — которая с трещиной, видишь? Я буду ждать там.