Горлан кивнул и, подтолкнутый в спину Геншедом, крадучись двинулся налево, параллельно Тельтеарне, которая уже виднелась внизу под склоном, зеленая от отражений нависающих деревьев.

Вниз, шаг за шагом… каждый удар пульса отдается резкой болью за глазными яблоками, ладонь прижата к одному глазу, звенья цепи врезаются в запястье, взгляд не сосредоточить, все плывет и мутится. Ноги еле двигаются… сдавленный плач, будто девочка плачет… мерещится, должно быть. Не плачь, Мелатиса, не оплакивай мою смерть, любимая. Куда ты теперь? Что с тобой станется? Пришли ли в Зерай солдаты? Послание… но он не оставит меня икетцам, он сам меня убьет. Владыка Шардик… в конце концов, я умру прежде, чем владыка Шардик… я так и не узнаю, для какой великой цели богу потребовалась его смерть. Я предал Шардика… хотел убить. Мелатиса на Квизо… Мелатиса, играющая с мечом барона. Нам не будет пощады, простому охотнику и девушке, волею судьбы вовлеченным в события, находящиеся за пределами их разумения. Если бы только я послушал тугинду тогда, на Гельтском тракте… Прошу вас, сайет, простите меня, ибо жить мне осталось не более часа. Если могла умереть ни в чем не повинная маленькая девочка, то я и подавно умру. Этот зверь в человеческом обличье… именно я возродил гнусное ремесло, которым он занимается, именно я привел в Беклу Лаллока и ему подобных.

Вниз, шаг за шагом… не поскользнись, не дергай цепь. Должно быть, солнце уже взошло — так ослепительно сверкает вода под деревьями у берега. Боль от раненого пальца растекается по всей кисти. Сотни и тысячи людей я обрек на страдания и смерть, а тугинда могла спасти их всех. Я боялся Та-Коминиона, но уже ничего не вернешь, не поправишь. Это Раду, Раду плачет. Геншед все-таки сломал его. Это исчадие ада будет жить дальше и убивать других детей… ко времени, когда солдаты найдут мертвую девочку в пруду, он уже переправится через реку. Все ли ты видел, господи? Ты видишь, какие муки терпят дети? Когда-то меня называли Кельдерек Играй-с-Детьми. Почему ты явил владыку Шардика такому человеку, как я, который лишь предал его и расстроил твой замысел?

Ближе к реке заросли стали гуще. Когда Кельдерек нерешительно остановился, его нагнал Геншед, в одной руке державший лук, а другой сжимавший плечо Раду. Рот мальчика был заткнут мотком веревки, голова свешена на грудь, руки безжизненно болтались по бокам. Геншед знаком велел Кельдереку и детям молча следовать за ним и принялся продираться сквозь кусты к реке.

Наконец Кельдерек выбрался из подлеска на берег и прищурился от яркого солнца, уже выкатившегося в небо за Тельтеарной. Они оказались прямо над небольшим полукруглым затоном с крутым берегом высотой примерно в два человеческих роста. По краю всего обрыва заросли были вырублены на ширину двух-трех шагов, и пролегавшая там тропа спускалась к воде с одной и другой стороны заливчика. В нескольких шагах справа от них, наполовину перегораживая тропу, из земли вырастала высокая расколотая скала, замеченная Геншедом из леса сверху. А внизу слева у бережка стоял на причале челн с разбросанными в нем сетями, гарпунами и прочим рыболовным снаряжением. Нигде поблизости не было видно ни души, но сквозь деревья в отдалении виднелся еще один челн и скопление хижин на берегу Тельтеарны — над несколькими уже вились струйки дыма.

— Твою мать! — прошептал Геншед, быстро окидывая взглядом заросли вокруг. — И все так просто?

Внезапно из леса раздался громкий протяжный крик, почти человеческий в своей звучной мелодичной напевности. Мгновение спустя среди деревьев стремительно пронеслась пурпурно-золотая вспышка. То была птица, такая яркая в солнечном свете, что даже изнуренные голодом и лихорадкой дети зачарованно уставились на нее.