— Ни разу, мой повелитель, — ответил Кельдерек.

— Ловят водяных змей по ночам, около рек. Они свирепы и очень опасны; ядовитых зубов у них нет, они удавливают жертву, сжимая кольцами своего тела. Днем мы отдыхали; я проводил много времени за праздной болтовней с Зилькроном и хорошо изучил нашего нового знакомца — его спесь и тщеславие, его великолепное оружие и снаряжение, которыми он не умел толком пользоваться, и его манеру на каждую охотничью историю отвечать несуразной байкой, где-то услышанной. Я все время исподволь внушал Зилькрону, что большие кошки не стоят его внимания и лучше поохотиться на какого-нибудь другого зверя. Но малый не был ни трусом, ни полным дураком, и вскоре я понял, что заставить его передумать будет очень и очень непросто, поскольку он приехал с твердым намерением купить себе опасное приключение, которым сможет хвастаться по возвращении в Беклу. Наконец я завел речь о медведях. Какой охотничий трофей, вопрошал я, сравнится с медвежьей шкурой, головой, когтями и всем прочим? Я понимал, разумеется, что медвежья охота тоже дело весьма опасное, но я, по крайней мере, знал, что медведи не всегда свирепы, что у них слабое зрение и что порой их можно привести в замешательство. Кроме того, в гористой или холмистой местности к зверю при удаче можно подкрасться сверху и поразить его копьем или стрелой прежде, чем он тебя заметит. Словом, в конечном счете Зилькрон решил, что хочет охотиться именно на медведя, о чем и сообщил моему отцу.

Отец долго колебался: ведь нам, ортельгийцам, нельзя убивать медведей. Поначалу он даже думать об этом боялся, но мы находились далеко от дома, тугинда никогда не узнала бы, а особой набожностью ни он, ни я не отличались. В конце концов мы двинулись к Шардра-Мейн, Медвежьим горам, и добрались до них за три дня.

Поднявшись в горы, мы наняли в деревне нескольких проводников, и те отвели нас еще выше, на скалистое плато, где было страшно холодно. Они сказали, мол, медведи обитают здесь, но часто спускаются, чтоб совершать набеги на фермы и охотиться в лесах на нижних склонах. Несомненно, эти мужики кой-чему научились у медведей: они украли у нас все, что плохо лежало. Один из них стащил черепаховый гребень, подаренный мне Зилькроном, но я так и не узнал, кто именно.

На второй день мы нашли медведя — крупного медведя, увидев которого вдали, на фоне неба, Зилькрон так и закудахтал от восторга, возбужденно тыча пальцем. Мы осторожно двинулись за зверем: я не сомневался, что он уйдет вниз по противоположному склону, коли почует преследование, и тогда ищи-свищи. Когда мы достигли места, где его видели, медведь уже скрылся с глаз долой, и нам ничего не оставалось, как подняться выше в надежде высмотреть его сверху. Однако поиски наши ничего не дали, и ближе к ночи мы расположились стоянкой высоко в горах, в лучшем укрытии, какое сумели отыскать. Холод там был собачий, скажу тебе.

На следующее утро, едва забрезжила заря, я проснулся от странного шума: треск веток, шорохи волочения, стук опрокинутого котелка. Не звуки борьбы, а будто бы смертельно пьяный человек бродит туда-сюда, пытаясь найти свою постель. Я лежал в маленькой расселине, защищавшей от ветра, ну и теперь, разумеется, высунулся наружу посмотреть, в чем там дело.

Дело оказалось в медведе. Бекланский дурень заснул на посту, костер притух, и никто не увидел медведя, шаркающей поступью приближавшегося к стоянке. Он разворошил наши съестные припасы, часть уже сожрал и сейчас мотал по земле мешок с сушеными тендрионами. Проводники лежали пластом, окаменев от ужаса. Пока я смотрел, медведь легонько похлопал одного из них лапой, словно призывая не бояться. Я подумал: если мне удастся забраться куда-нибудь повыше, где зверь меня не достанет, я смогу подождать, когда он отойдет от стоянки, а потом пустить в него стрелу, нельзя же ранить медведя, пока он находится рядом с людьми, не знающими о моем намерении.