Она прочитала его мысли.

— Мы не канат на рынке покупаем, Кельдерек, и не шкуры купцу продаем. Не ямы в лесу роем по распоряжению верховного барона и даже не жену выбираем. Мы вверяем нашу жизнь богу и владыке Шардику в смиренной готовности принять любую участь, какую он соблаговолит послать нам. Я спрашиваю, как поведет себя медведь, когда пойдет на поправку?

— Шардик находится в чужой для него местности, сайет, и после болезни будет голоден. Он отправится на поиски пищи и, вполне возможно, будет разозлен.

— Он покинет окрестности стоянки?

— Мне кажется, в скором времени всем нам придется покинуть стоянку. У нас вышли почти все запасы съестного, а охотой мне в одиночку столько ртов не прокормить.

— Поскольку верховный барон наверняка откажется прислать нам продуктов из Ортельги, мы должны сделать все, что в наших силах. В реке вдоволь рыбы, в тростниковых зарослях полно уток, а у нас есть сети и луки. Выбери шесть девушек и возьми с собой на охоту. Возможно, поначалу пользы от них будет немного, но они быстро всему научатся.

— Долго нам все равно не продержаться, сайет…

— Тебе не терпится вернуться домой, Кельдерек? Кто тебя ждет в Ортельге?

— Никто, сайет. Мои родители давно умерли, и я не женат.

— А девушка?

Он помотал головой, но тугинда не сводила с него серьезного взгляда.

— Здесь много девушек. Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас! — ибо наименьшим из зол, коими за него воздастся, будет наша смерть.

— Сайет, как вы могли подумать!.. — возмущенно выпалил Кельдерек.

Но тугинда еще несколько долгих мгновений пристально смотрела на него, пока они медленно шагали дальше под звездами. И перед внутренним взором охотника вдруг возникла Мелатиса — Мелатиса на террасе перед храмом, темноволосая, в белом одеянии и золотом кольчатом воротнике, закрывающем шею и плечи; Мелатиса, забавляющаяся с мечом и кинжалом; Мелатиса, дрожащая и потеющая от страха на краю ямы с медведем. Где она сейчас? Что с ней сталось? И все возражения замерли на устах Кельдерека.

На следующий день началась жизнь, которую охотник часто вспоминал в последующие годы. Жизнь чистая, простая и непосредственная, как дождь. Если он по-прежнему изредка сомневался в тугинде и задавался вопросом, к чему приведет ее смирение и вера в бога, то не успел запечатлеть это в памяти за недостатком времени. Поначалу неуклюжесть и тупость девушек приводила Кельдерека в совершенное отчаяние, и он неоднократно собирался заявить тугинде, что с ними каши не сваришь, как ни старайся. В первый день, когда они гнали кетлана на открытое место, Зильфея — совсем еще ребенок, самая юная из охотниц, выбранная за резвость и живость, — заметив движение Кельдерека в зарослях и вообразив, будто там дичь, выпустила стрелу, которая пролетела у него между рукой и боком. Тогда они вернулись со столь скудной добычей, что ему пришлось провести всю ночь за ловлей рыбы. На озаренной звездным светом отмели они поймали в сеть крупную брамбу, с колючими спинными плавниками, светящуюся, как опал. Он уже замахнулся острогой, когда плохо закрепленный колышек унесло течением, и рыбина, тяжело нырнув, утащила половину сети на глубину. Нита закусила губу и ничего не сказала.

К вечеру второго дня все ходили голодные, а исхудалого, изнуренного медведя держали в полузабытьи и подкармливали ошметками рыбы да испеченными на углях лепешками, которых и самим-то едва хватало.

Но отчаянная нужда и самых неуклюжих превращает в ловких да сноровистых. Несколько девушек хотя бы сносно стреляли, и на третий день им посчастливилось убить пять или шесть гусей. Вечером они пировали у костра, рассказывая древние предания о Бекле, о герое Депариоте, освободителе Йельды и основателе Саркида, о Флейтиле, бессмертном творце Тамарриковых ворот, и хором выводили мелодии со странными гармониями, незнакомыми Кельдереку, слушавшему с трепетным смятением сердца, как голоса кружат, сплетаются вокруг него, а потом спускаются один за другим все ниже и ниже, подобно самим Ступеням на лесистом склоне Квизо.