— Ещё бы! — согласился стекольщик Лангруа. — Мы сами дали им сговориться. Кто мешал нам арестовать Тьера и всех его министров вместе с генералами ещё восемнадцатого марта, как только рабочие взяли власть? В тот день достаточно было одного батальона национальных гвардейцев, чтобы их схватить.

— Верно! — подтвердил Вине. — Не надо было их выпускать из Парижа… Да уж очень мы обрадовались свободе, и как-то не хотелось верить, что эти негодяи отважатся на такое злое дело.

— В том-то и беда, что слишком доверчив наш брат. Ещё когда Тьер подписывал перемирие с немцами, видно было, куда он гнёт. Измена была налицо, а мы всё не верили, что от него можно ждать всякой подлости… Ну ладно, допустим, что ошиблись… А потом? Почему, когда в Версале, всего в семнадцати километрах от Парижа, стали собирать против нас силы, — почему мы не поторопились разгромить это осиное гнездо, прежде чем подоспела к ним помощь из Пруссии? Чего, спрашивается, мы ждали?

— Не хотелось начинать гражданскую войну, — с тяжёлым вздохом произнёс стекольщик.

— Так ведь Тьер начал её раньше, не спрашивая нашего мнения!

Лангруа замолчал и стал упорно долбить не поддававшуюся землю. Но через минуту он воткнул мотыгу в горку песка, отёр пот со лба, закурил папиросу и продолжал:

— Вот что я скажу тебе, Вине: если Франция услышит наш призыв, Тьеру конец! Читал ты последнее воззвание, обращённое ко всему народу?

— Нет, — сказал Вине и тотчас отложил работу.

— Оно замечательно написано!

Коммунар вытащил из кармана аккуратно сложенный листок, откашлялся и начал читать с большим выражением, повышая голос в наиболее важных местах:

— «Героический, непобедимый, неутомимый Париж борется без устали и без передышки.

Большие города Франции, неужели вы останетесь равнодушными свидетелями этого единоборства не на жизнь, а на смерть, единоборства между Будущим и Прошлым, между республикой и монархией!

Не помогать Парижу — значит его предать!

Чего же вы ждёте, чтобы подняться? Чего вы ждёте, чтобы сбросить бесчестных агентов правительства капитуляции и позора, которое попрошайничает у иностранных держав и в то же самое время покупает у прусской армии снаряды для бомбардировки Парижа?

Большие города, вы присылаете Парижу братский привет. Вы говорите ему: сердцем мы с вами!

Теперь не до манифестов! Настало время действовать! Сегодня слово принадлежит пушке. Довольно патетических восклицаний! У вас есть ружья и снаряды. К оружию! Восстаньте, города Франции!

Не забывайте, вы, Лион, Марсель, Лилль, Тулуза, Нант, Бордо и другие: если Париж падёт в борьбе за свободу мира, мстительница-история с полным правом скажет, что Париж был удушен и что вы дали свершиться этому преступлению».

— Как хорошо написано! — с юношеским пылом воскликнули Кри-Кри и Жако.

— Эх вы, молодёжь! — улыбаясь, сказал Вине. — Никто не спорит, что это хорошие слова. Но где гарантия, что города ответят на наш призыв? Говорят, что в Марселе Коммуна продержалась всего две недели, а в других городах и того меньше… Вот только разве Лион нас поддержит. Я слыхал, что там опять восстание.

— Что касается Парижа, я отвечаю. Мы ещё продержимся! — бодро сказал пожилой федерат. — За бойцами у нас дело не станет, были бы только патроны.

— Баста! — прокричал Вине и снова взялся за мотыгу.

Все дружно последовали его примеру.

— А вот и Мадлен! — обрадованно воскликнул Кри-Кри. — Мадемуазель Рок, посмотрите на нашу работу! Мадемуазель Рок! — крикнул он учительнице, которая направлялась к дальнему концу баррикады.