Я видел, как обжариваю до хруста соленые, ароматные щечки гуанчиале, как смешиваю в миске свежие, оранжевые, как закат, желтки с тертым сыром пекорино романо и большим количеством свежемолотого черного перца. Как вливаю в эту смесь немного горячей воды из-под пасты, чтобы темперировать ее и не дать желткам свернуться.

И как, наконец, смешиваю все это с горячими спагетти, создавая идеальный, кремовый, обволакивающий соус, который покрывает каждую макаронину.

Потом — самое простое, самое базовое удовольствие: толстый ломоть свежеиспеченного, еще теплого деревенского хлеба с хрустящей, потрескивающей корочкой, на который медленно тает большой кусок холодного, соленого сливочного масла… Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и чуть не завыл в голос, впившись ногтями в ладони.

Все. Хватит.

Эта мысль была острой и ясной. Хватит терпеть. Хватит медленно гнить заживо. Лучше рискнуть и быть избитым до полусмерти, чем так умирать — медленно, унизительно, от истощения и бессилия.

Во мне проснулась отчаянная решимость, выкованная агонией голода. Страх никуда не делся, он сидел ледяным комком в животе, но решимость была сильнее.

Я бесшумно, миллиметр за миллиметром, сполз с нар. Босые ноги коснулись ледяного земляного пола, и я зашипел от холода. В казарме стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь разномастным храпом.

Двигаясь тенью, используя весь свой опыт перемещения по забитой персоналом кухне ресторана в час пик, я прокрался к выходу.

Старая деревянная дверь поддалась с таким громким, душераздирающим скрипом, что у меня замерло сердце. Я застыл на месте, превратившись в статую, уверенный, что сейчас вся казарма проснется. Но нет. Храп продолжался. Никто не пошевелился.

Ночь была холодной, темной и безлунной. Я ежился в своей тонкой холщовой рубахе и продолжал идти, держась в тени строений. Моя цель — кухня. Вернее, не сама кухня, запертая на тяжелый засов, а то, что находилось за ней. Мусорная яма.

Место, куда сбрасывали все: овощные очистки, испорченные продукты, кости, объедки. Я знал, что это отвратительно. Знал, что это унизительно и опасно — если поймают, Прохор меня просто убьет, но голод был сильнее брезгливости, сильнее страха.

Запах ударил в нос еще на подходе. Резкий, кислый дух гниения. Я подошел к краю неглубокой ямы и, зажав нос, спрыгнул на мягкую, упругую кучу отбросов.

На ощупь начал шарить вокруг. Мокрые, склизкие капустные листья… мягкие, водянистые картофельные очистки… что-то твердое и острое — кость…

И вот, удача. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое, шершавое и знакомое по форме. Корка хлеба. Большая, с половину моей ладони. Настоящее сокровище. Правда, она была покрыта сине-зелеными бархатистыми пятнами плесени.

Я выбрался из ямы и сел на мерзлую землю, прислонившись к холодной бревенчатой стене кухни. Внутри все боролось.

Часть меня, та, что была шеф-поваром Алексом Волковым, кричала от ужаса и отвращения. Есть плесень? Еду из помойки? Это было падение ниже любого дна.

Другая часть, та, что была голодным, доведенным до животного состояния заморышем Алексеем, требовала немедленно впиться в эту корку зубами.

Голод победил. С дрожью, которая сотрясала все тело, я поднес хлеб ко рту. Я уже чувствовал на языке этот призрачный, отвратительный, землистый привкус плесени…

И тут случилось неожиданное.

В тот самый миг, когда мои зубы готовы были сомкнуться на заплесневелой корке, прямо перед моими глазами, в воздухе, вспыхнул прямоугольник мягкого, неземного голубого света. Он не слепил, он просто светился изнутри, идеально ровный, размером с планшет, словно нарисованный на невидимом стекле.

Я замер, держа хлеб в сантиметре ото рта. Мое сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью.

Что это? Галлюцинация? Предсмертный бред от голода? Я яростно моргнул.