Сначала прошла обычная смена с южной башни. Они шли, как всегда. Ссутулившись, понурив головы, еле волоча ноги. Их копья казались неподъемными. Они молчали, и на их серых от усталости лицах была написана лишь одна мечта — добраться до нар и провалиться в небытие. Этот отряд мой контрольный образец.

И тут показалась смена Игната.

Разница была поразительной. Они не шли — они маршировали. Ровным, упругим шагом. С прямыми спинами, с копьями на плечах, которые они несли легко и уверенно. Они не смеялись в голос, нет, дисциплина не позволяла, но тихо переговаривались, и я видел, как один из них дружески пихнул другого в бок. На их лицах не было изможденности. Присутствовала только обычная усталость после долгой ночи.

Сам десятник Игнат шел впереди. Его хмурое, обветренное лицо ветерана выражало крайнее недоумение. Он не радовался. Он был озадачен.

Игнат постоянно косился на своих людей, словно пытался понять, в чем подвох. Опытный командир, видел это аномальное состояние своей смены и не мог найти ему объяснения. Его люди отработали лучше, чем когда-либо, и при этом выглядели так, словно готовы заступить на еще одно дежурство.

Я опустил глаза и с удвоенной силой принялся скрести золу, пряча триумфальную улыбку.

Тут случилось то, чего я не ожидал. Даерь канцелярии отворилась, и на крыльцо вышел Степан Игнатьевич. Он не пошел в сторону кухни или складов, а направился прямо через двор, к главным воротам. По пути он перехватил десятника Игната, который как раз шел со смены. Мое сердце замерло. Вот он, момент истины. Я стал усерднее работать колотушкой, но весь превратился в слух.

— Как прошла смена, Игнат? — спросил управляющий своим обычным ровным, лишенным эмоций голосом. — Жалоб от людей нет? Усталость?

— Никак нет, господин управляющий. Напротив, — ответил десятник, и в его грубом голосе прозвучало неподдельное удивление. Он даже почесал в затылке, словно пытаясь решить невыполнимую задачу. — Странное дело, но ребята всю ночь были бодры. Я сам диву давался. Никто не зевал, на холод не жаловался. Я их под утро проверил — глаза ясные, на ногах стоят твердо. Сказали, каша вечерняя была на удивление сытная и какая-то… правильная. Словно сил от нее прибавилось на всю ночь. Первый раз такое вижу, клянусь бородой своего деда.

Степан Игнатьевич надолго замолчал, задумчиво глядя на десятника. Он не выказал ни удивления, ни недоверия. Просто обрабатывал информацию.

— Хорошо, Игнат. Иди отдыхай, — сказал он наконец и отпустил десятника.

Игнат кивнул и пошел своей дорогой, а управляющий остался стоять посреди двора. Его походка, обычно быстрая и целеустремленная, стала медленной. Он о чем-то напряженно думал.

Я прямо видел, как его мозг аналитика, привыкший искать закономерности, сопоставляет факты. Случай необъяснимой бодрости стражи, связанный с едой. С кухней.

Его острый, анализирующий взгляд медленно обвел двор. Он скользнул по стражникам у ворот, по служанкам, несущим белье, по мне… и пошел дальше. На секунду я выдохнул с облегчением, но тут же снова напрягся. Его взгляд вернулся. Медленно, неотвратимо, он снова прошелся по двору и остановился прямо на мне.

Я продолжал работать, делая вид, что полностью поглощен своим занятием. Его взгляд не был гневным, как у Прохора, не был пустым, как у стражи. Он был как луч света, который проникает в самые темные углы.

Наши взгляды встретились на одну секунду. Я увидел в его глазах интерес и явное подозрение. Он заглотил наживку.

Степан Игнатьевич ничего не сказал. Просто коротко кивнул сам себе, словно подтверждая какую-то догадку, и, развернувшись, зашагал прочь. Мой рискованный план сработал.