На следующий день, за несколько часов до учебных стрельб, я подкараулил момент, когда Прохор был в относительно благодушном настроении после сытного обеда. Я подошел к нему с куском высохшей щуки в руках.

— Шеф, — начал я с уже отработанным смирением. — Вот эта рыба… соленая… совсем усохла. Жесткая, как доска. Ни в уху, ни в пирог не годится. Выбросить жалко, добро все-таки.

Прохор лениво ткнул в рыбу пальцем, поморщился.

— И чего ты мне ее тычешь? Сказал выкинуть — значит, выкинь.

— Так я вот что подумал, — продолжил я, играя роль рачительного идиота. — Сегодня у нас отряд десятника Гаврила завтракает после ночного дежурства. Может, сварить им из этой рыбы похлебку? Вымочить ее, поварить подольше, моркови туда покрошить для густоты… Они все равно никуда не попадают, им что баланда, что похлебка — без разницы, а так и продукт не пропадет, и люди горячего поедят.

Я затаил дыхание. Я попал сразу в несколько целей. Апеллировал к его жадности, упомянул утилизацию «испорченного» продукта и одновременно унизил «отстающий» отряд, что всегда доставляло Прохору удовольствие.

Он на мгновение задумался, почесывая свой огромный живот. Логика в моих словах была железной и абсолютно соответствовала его мировоззрению. Пустить отбросы на корм для неудачников — что может быть практичнее?

— Ладно, — наконец, рыкнул он. — Валяй. Только чтоб хороших продуктов на эту рыбу не переводил! Если дрянь получится, только расход лишний. Сваришь на малом очаге и сам им раздашь. Нечего мою кухню своей вонью рыбной портить.

— Слушаюсь, шеф, — поклонился я, скрывая улыбку.

Разрешение было получено. Сцена для моего второго, решающего чуда была готова.

Я бросился варить похлёбку, чтобы успеть до прихода отряда. Насколько знал, они завтракают, а потом сразу на стрельбы. Нужно поторопиться.

Вскоре они пожаловали. Я взял черпак и сам наполнил миски лучников густым, оранжевым, ароматным варевом. Стражники, хмурые и невыспавшиеся, принимали еду безразличием. Они были слишком уставшими, чтобы обращать внимание на то, что их похлебка сегодня отличается. Один из них, молодой парень с веснушчатым лицом, с сомнением посмотрел в свою миску.

— Что, Веверь, сегодня нас рыбой травить решили? — пробурчал он.

Я ничего не ответил, лишь молча протянул ему ломоть хлеба. Он пожал плечами и отошел к своим. Я проводил их взглядом, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения. Теперь все зависело от того, как сработает мое варево.

Позже я под благовидным предлогом получил разрешение находиться на стрельбище.

Стрельбище представляло собой большое, вытоптанное поле с несколькими соломенными мишенями на дальнем конце. Воздух был наполнен ленивыми разговорами, звоном тетивы и глухими ударами стрел, втыкающихся в щиты. Я методично собирал мусор, но все мое внимание было приковано к сцене. Вскоре, как и надеялся, на краю поля появился управляющий, Степан Игнатьевич. Он не вмешивался, а просто встал, прислонившись к столбу навеса, и скрестив руки на груди, начал молча наблюдать. Его присутствие немедленно добавило в атмосферу нотку официальности и напряжения.

Первыми стреляли два отряда из дневной стражи. Их результаты были предсказуемы. Они были компетентны, но не более. Большинство стрел попадали в щит, некоторые — в крайние круги мишени. Лишь изредка кому-то удавалось вогнать стрелу в черный центр. Это был обычный, средний уровень для гарнизона, который больше полагался на копья и мечи, чем на луки. Начальник стрельбища, старый, усатый вояка, лениво выкрикивал результаты и делал пометки в своей таблице.

Наконец, на рубеж вышел отряд Гаврила.

По толпе стражников, наблюдавших за учениями, пронесся смешок. Я видел, как они обмениваются ухмылками. Начальник стрельбища тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что готовится к очередному разочарованию.