Но что-то не сходилось. Названия родов — Соколовы, Веверины, упоминание каких-то Морозовых — не укладывались в известную мне историческую канву. Это было похоже на историю, но с вымышленными деталями. Словно кто-то взял за основу реальный мир и переписал его на свой лад.

Или… это вообще не мой мир?

Эта мысль была самой дикой и самой пугающей, но она объясняла больше всего. Она объясняла мелкие несостыковки в истории. Она объясняла странную, почти осязаемую жестокость, которая казалась здесь нормой жизни.

И самый главный, самый мучительный вопрос: почему я здесь? И почему в этом теле? Случайность? Чья-то злая воля? Наказание или, наоборот, второй шанс? Не знаю. У меня нет ни единой зацепки.

Я был поваром, а не физиком-теоретиком или философом. Мой мир состоял из температуры, времени, текстуры и вкуса, теперь он состоит из боли, страха и вопросов без ответов.

Впрочем, какая разница? — оборвал я сам себя. Прошлое это или другой мир, имеет ли это значение прямо сейчас? Правила игры очевидны: выживай или умри.

Я нахожусь на самой нижней ступени пищевой цепочки и неважно, кто правит этим миром.

Осознание этого отрезвило. Космические загадки могут подождать. Сейчас нужно было решить одну, самую насущную проблему: пережить этот день, а для этого нужно понять правила этой новой, адской кухни.

Не успел я до конца осознать новуюреальность, как надо мной нависла тень. Здоровенный детина с заспанной, опухшей физиономией свесился с верхних нар. Это был тот самый Глеб.

— Оглох, что ли, заморыш? — его голос был ленивым и презрительным, как будто он обращался к назойливой мухе.

Прежде чем я успел что-то ответить, в мои ребра ткнулся тяжелый, обутый в грубую кожу сапог. Удар был не слишком сильным, скорее будничным, отработанным, но для этого изможденного организма и этого хватило с лихвой. Воздух со свистом вылетел из легких, и мир перед глазами снова поплыл, окрасившись в темные пятна. Боль была острой, реальной, и она окончательно выбила из меня остатки сомнений.

— А ну, вставай, Веверь, хватит дрыхнуть! На кухню пора, пока Прохор тебе башку не оторвал!

Имя «Прохор» отозвалось в теле фантомной болью, еще одним осколком чужой памяти. Я попытался ответить. Мой разум, разум су-шефа, привыкшего командовать, сформулировал едкую, уничтожающую фразу, но из моего горла, вырвался лишь жалкий, сиплый хрип. Мое тело, моя новая тюрьма, не слушалось. Я был абсолютно бессилен. Внутренняя сила и авторитет разбились о физическую немощь.

Подгоняемый ворчанием Глеба, я с трудом сполз с нар. Ноги, тонкие и слабые, подкосились, и я рухнул бы на грязный, утоптанный земляной пол, если бы в последний момент не вцепился в занозистый столб, поддерживающий нары. Шатаясь, побрел за широкой спиной стражника к выходу.

Двор крепости встретил сырым, холодным утром. Мой аналитический ум, даже в этом шоковом состоянии, уже работал, собирая данные.

Высокий частокол из заостренных бревен толщиной в человеческое туловище. Грубые строения из серого камня и потемневшего от времени дерева, лишенные малейшего изящества, построенные исключительно ради функции. Хмурые, одетые в бесформенную мешковину люди, спешащие по своим делам с опущенными глазами. Стражники в кожаных жилетах с мечами на поясе, их походка — хозяйская, уверенная, полная осознания своей власти над этим местом.

Мы подошли к приземистому каменному строению, из трубы которого валил густой черный дым, смешиваясь с серыми тучами. Дверь со скрипом отворилась, и я шагнул внутрь, в свое новое чистилище.