Воздух был густым и тяжелым, но мой взгляд мгновенно выцепил хозяина этого ада.

Огромный, с багровой рожей мужчина, которого стражник назвал Прохором, стоял у очага. Он не кричал. Просто взял со стола деревянный черпак и со всего размаху, буднично и лениво, опустил его на голову маленького поваренка, который, видимо, недостаточно быстро чистил котел. Мальчик без звука только вздрогнул, всхлипнул и принялся тереть быстрее. В наступившей тишине Прохор медленно повернул свою голову и уставился прямо на меня. В его маленьких, глубоко посаженных глазках не было гнева. Лишь скучающее, застарелое презрение и едва заметный интерес хищника к новой игрушке.

— А, Веверь, — пророкотал он. — Завтрак свой проспал. Ничего, мы тебе оставили, — и он нехорошо, с предвкушением улыбнулся.

Глава 3

Я шагнул за порог, и на меня обрушилась какофония нового ада. Жар от огромного открытого очага смешивался с удушливым чадом, который не успевала забирать широкая, закопченная труба в потолке.

В воздухе висел плотный, многослойный смрад: кислый дух квашеной капусты, тяжелая вонь кипящего сала, острый запах подгоревшего лука и, под всем этим, застарелый, въевшийся в стены аромат дыма и прогорклого жира.

— А, Веверь, — пророкотал Прохор. — Завтрак ты свой проспал и думал, мы про тебя забыли? Нет. У нас тут порядок. Кто не работает — тот ест последним, а кто опаздывает — ест то, что заслужил.

Он лениво кивнул в самый темный и грязный угол кухни. Там стоял большой деревянный чан, источавший особенно кислый, едкий запах. В него сваливали остатки со дна котлов после раздачи, пригоревшие корки и овощные очистки, которые не годились даже для общей баланды. Это был корм для свиней.

— Твоя порция там, — сказал Прохор. — Давай, не задерживай. Работа не ждет.

Несколько других поварят, до этого трудившихся в испуганном молчании, повернули головы в мою сторону. На их лицах была смесь страха и злорадного любопытства. Они уже прошли через это когда-то. Теперь была моя очередь.

Мой мозг, мозг Алекса Волкова, взорвался безмолвным криком. Съесть это? Помои? Еду для скота? Мои руки, создававшие блюда стоимостью в сотни евро, должны зачерпнуть эту мерзость? Нет. Ни за что.

Но тело… это чужое, забитое тело думало иначе. Оно дрожало не только от слабости, но и от животного, вбитого годами страха. Память мышц помнила боль от ударов Прохора. Желудок свело таким острым спазмом, что я согнулся, хватая ртом воздух. Выбора, кажется, нет. Страх толкал мое тело.

Медленно, как во сне, я подошел к чану. Запах ударил в нос с новой силой, вызывая рвотные позывы. Я заглянул внутрь. Серо-бурая, склизкая масса, в которой плавали размокшие куски хлебной корки и что-то неузнаваемое. Я изо всех сил сопротивлялся, но чертово тело и его рефлексы не слушались меня. Оно уже протянуло руку, готовясь подчиниться, съесть свое унижение, проглотить свою гордость…

И в этот момент я смог остановить его.

Что-то было не так. Мой нос уловил в этой общей какофонии гнили одну, совершенно чужеродную ноту. Она была тонкой, едва заметной, но для меня она кричала об опасности громче, чем рев Прохора.

Это был не просто запах скисших помоев. Это был сладковатый, почти парфюмерный, трупный душок, который издает особый вид плесени — той, что убивает наверняка.

В один миг животный страх тела уступил место ледяному спокойствию профессионала, обнаружившего смертельную угрозу. Я выпрямился и повернулся к Прохору. Мои плечи, до этого согнутые в рабском поклоне, расправились.

Все уставились на меня. Мой внезапный акт неповиновения был настолько неожиданным, что даже Прохор на мгновение опешил.

— Я не буду это есть, — мой голос был тихим, хриплым от слабости, но в нем не было ни страха, ни заискивания. Только холодная констатация факта.