Он шагал осторожно, опасливо, с каждым шагом испуганно убеждаясь, что любое решение будет ошибочным. Драгоценнейшее достояние — доверие Хамида, на котором основывалась вера в себя, — вдруг исчезло, отчего его била неудержимая дрожь. Он спотыкался каждую минуту, оглядываясь на дорогу Дарб-Зубейда, гадал, куда подевались курьеры, боясь, что он их пропустил, размышлял, что лучше — вернуться в руины или направиться к остальным, — вновь и вновь перебирал варианты, потом, на мгновение обретая уверенность, шел дальше.

Ночью членов команды со всех сторон объяла великая пустыня Нефуд; в лучах рассвета, забрезживших сквозь зловеще нависшие тучи, они окунулись в песчаное море карминных, медовых оттенков. Касым впервые в жизни испугался моря. Горло его превратилось в колодец, откуда он в последний раз пил тухлую воду с чьим-то гнившим трупом, и сам, чуть не теряя сознание, чуял свое зловонное дыхание. Не говоря ни слова, ничего даже не сознавая, он упорно вел к югу команду, решившись дойти до пустыни Нефуд, пока не стало слишком поздно. Впереди маячили обманчивые виды, даже хуже, чем в Надже: видневшийся издали длинный язык чистого песка обернулся вблизи всплеском кровавого моря, скалистый остров — очередным песчаным барханом с расплывчатыми на жаре очертаниями. Он лихорадочно старался сориентироваться по солнцу, хотя бы приблизительно двигаться в нужную сторону, но вскоре докатился гром, грянувший над головой Даниила, сгустившиеся тучи затмили единственный ориентир, дразня вместе с ветром обманчивым обещанием дождя. Пятерка курьеров тесно сплотилась вместе, точно рыбы, сбившиеся в стаи в кишевших акулами водах; их молчание было нестерпимее жары.

Касым укоризненно покосился на Зилла.

— Лучше бы… — неразборчиво пробормотал он, облизал губы сухим языком и попробовал снова: — Лучше б услышать об этом в какой-нибудь твоей байке.

Зилл непривычно промедлил с ответом.

— Умей терпеть… — через некоторое время с усилием выдавил он, — …стремись к цели… верь Аллаху… как каждый персонаж хурафы Шехерезады…

Касым нахмурился от нестерпимой мысли.

Юсуф смахнул с губ ошметки облезшей кожи.

— Может, расскажешь нам сказку, облегчив жару, — предложил он.

Зилл призадумался.

— Странно… — выкашлял он, — …мне действительно сейчас привиделось… — Вместе с остальными он то и дело засыпал в седле, вскидываясь при малейшей тревоге. — Непонятно. Какой-то юноша… царевич… в зыбучих пустынных песках, которые его засасывают… в последний момент слышит в скалах эхо… крики людей, которые раньше попали в ловушку… Смысл… не совсем ясен.

Лица у членов команды горели, глаза заплыли, руки, вцепившись в поводья, застыли, челюсти едва жевали еду, из мочевых пузырей с трудом выдавливалось несколько капель, даже в волдырях на коже не было жидкости. Все страстно жаждали остановиться и отдохнуть, но постоянно понуждали себя идти вперед, преодолевая страдания, впадали в бессознательное состояние, действуя автоматически, ничего не испытывая до начала следующего этапа.

Даже Маруф не выдержал.

— Солнце… — пробормотал он, — …очень сильно жжет…

Юсуф с необычной задумчивостью подтвердил:

— Да, сильнее, чем ишк.

От реплики вора Исхак вмиг очнулся, видно, не ожидал услышать здесь это слово из столь неподобающих уст. Давно уже ослабший, страдавший от лихорадки и спазмов в желудке, при нестерпимой для его возраста жаре, он старался отыскать в памяти аналогию, даже в таких обстоятельствах видя нечто странно знакомое, соответствующее нынешнему душевному опустошению.