— Разве нищие не могли их оставить?

— Один из твоих эдиктов, о повелитель, запрещает нищим носить черные одежды.

Гарун хмыкнул:

— Не замечательно ли, что в городе имеется истинный райский сад из подземных ходов? Может быть, брать с преступного мира добавочный налог за их использование?

— Подобная мысль не лишена достоинства.

— Каким образом преступники сумели проделать немалый путь до бань от самой Лодочной дороги?

Ибн-Шаак тщательно подбирал слова.

— С прискорбием должен сказать, что убийцы с безрассудной дерзостью свернули в один из тайных ходов, сооруженных для самого повелителя правоверных.

Халиф сразу же умолк. В ночных приключениях с Джафаром аль-Бармаки и Абу-Новасом он пользовался разветвленной сетью туннелей, проложенных под кварталами Русафа, Мухаррим, Харбийя, чтобы успешней сохранять инкогнито, смешиваясь с народом. После трагедии с Бармаки он изгнал из памяти эти воспоминания и думать забыл о ходах, ныне обрушившихся, особенно близ Тигра, где в туннели просачивается вода. Теперь их существование как бы возлагало на него определенную ответственность за преступление на что, видно, тонко намекнул ибн-Шаак, — и все-таки он не позволил себе отвлечься.

— Хочешь сказать, что при всем этом твои люди ничего не заметили?

— Преступники почти наверняка пошли на хитрость. К некоторым стражам, к примеру, подходил мужчина, настойчиво предлагая миндаль и сладкие лепешки в честь праздника.

— Сласти для них важнее долга?

— Они отказались, о повелитель, но, возможно, их требовалось только отвлечь. Кроме того, по улицам возле бани бежала обнаженная женщина, и несколько стражей покинули пост, выясняя, в чем дело. Теперь почти точно можно сказать, что у преступников были сообщники, отвлекавшие внимание офицеров в критический момент, когда совершалось убийство, или когда негодяи преодолевали самый опасный участок на пути к бегству. Конечно, и буря началась в то же самое время.

— Наверно, и ее наслали преступники?

— Разве они джинны, — осторожно пошутил ибн-Шаак, проявляя, впрочем, в душе уважение к сверхъестественным силам, ибо известно, что джинны любят бывать в банях.

Гарун отверг идею, хотя и с усилием.

— А упомянутая обнаженная женщина случайно не царица? Откуда тебе известно, что ей не удалось убежать? Что на самом деле ее не похитили?

— В бане оставлена записка с требованием выкупа, о повелитель.

— Записка?.. — Халиф сурово сдвинул брови. — Клянусь Аллахом, когда ты меня о ней собирался уведомить?

— Она у меня сейчас с собой. Я собирался…

— Сейчас же дай сюда! — прорычал Гарун, сунув меч в ножны. Он выхватил появившуюся в руках ибн-Шаака бумажку, развернул, поднес к глазам, разгладил, как драгоценность. По иронии судьбы, это был лист бумаги джафари, использующейся для правительственных документов, гладкой, искусственно подцвеченной в голубоватый цвет яичной скорлупы. Слова изящно выведены тумарскими письменами в стиле халифских указов. Издевательски официальный адрес:

Доставить, если будет на то воля Аллаха, во Дворец Вечности, обитель Повелителя Правоверных Гаруна аль-Рашида, да увековечит Аллах его имя.

Халиф не позволил себя провести, жадно щурясь на предъявленные требования:

Мы действуем во имя Абу-Муслима Преданного.

Мы боремся во имя Аллаха.

Ради жизни шлюхи выкупи царицу.

За кольцо аль-Джабаль.

И шесть тысяч золотых динаров.

Камень спрячь под наглазной повязкой курьера.