– Как чудесно! – воскликнула я. – Это напоминает мне бабушкину мастерскую в Шелковом доме.

– Она идеально подходит для мастерской, – согласился Филипп, – мне кажется, твоей бабушке было бы в ней очень удобно. К тому же, смотри-ка, к ней примыкает еще одна комната – ее можно переделать в спальню.

Я обернулась и посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, что бабушка тоже переедет к нам?

– Но ведь ты этого хочешь, разве нет?

– О, Филипп, – вскричала я, – это просто чудо!

– Я рад, что ты счастлива.

Тогда я рассказала ему, как я переживала из-за грядущей разлуки с бабушкой.

– Я хорошо тебя изучил, – ответил он, – поэтому прекрасно знал, о чем думает эта головка.

– Ты так добр ко мне.

– Просто практичен. Она сможет здесь работать. Для меня это гораздо удобнее, чем если бы она жила в Шелковом доме.

– Я расскажу ей... О, Филипп, я хочу вернуться... мне не терпится поскорей рассказать ей новость.

Каким счастливым было наше возвращение домой! Мне кажется, что после этих минут ослепительного счастья пережить последующие затем трагические события оказалось еще тяжелее.

Первым делом я помчалась к бабушке. Она была у себя в мастерской и не слышала, как мы приехали.

– Бабушка! – закричала я, и тут же оказалась в ее объятиях.

Она внимательно вглядывалась в меня и улыбалась. – О, бабушка, – торопливо сообщила я, – мы искали себе дом и наконец нашли именно то, что нам нужно.

Что удерживает нас временами от того, чтобы сразу сообщить хорошие новости? Почему я не выложила ей все сразу? Возможно, чтобы еще больше усилить впечатление, а может быть, для того, чтобы подготовить ее к радости. Она даже намеком не выдала своей печали, хотя понимала, что, купив дом в Лондоне, мы окончательно разлучимся с ней, так как наши визиты в Шелковый дом будут нечастыми.

Но дольше я уже не могла сдерживаться.

– Мы остановились на нем из-за комнаты на верхнем этаже. Она во многом напоминает эту. Стеклянная крыша, великолепное освещение с северной стороны. Она была спроектирована специально как студия художника. Как только Филипп увидел ее, он сразу сказал: «Это как раз то, что нужно для нашей бабушки».

Она в замешательстве смотрела на меня.

– Ты рада? – спросила я.

Она, запинаясь, ответила:

– Но... вы с Филиппом... не захотите...

– Мы очень хотим. Я не смогу быть совершенно счастлива без тебя.

– Дитя мое... mon amour...

– Это правда, бабушка. Мы прожили вместе всю мою жизнь. Я не могу перемениться к тебе... только потому, что я вышла замуж.

– Но ты не должна идти на такие жертвы.

– Жертвы! Что ты хочешь этим сказать? Когда дело касается бизнеса, то Филипп становится самым практичным человеком на свете. Он только и говорит, что о делах. Он только и думает, что о своем бизнесе. И я чувствую, что становлюсь такой же. Он сказал, что ему будет удобнее, если ты будешь жить в Лондоне. Это всегда было неудобно – отсылать сюда все эти ткани. Ты по-прежнему будешь находиться в руках наших рабовладельцев... и тебе опять придется работать... только работать... в этой комнате, освещенной северным светом.

– О, Ленор, – тихо сказала она и заплакала.

Я с досадой смотрела на нее.

– Нечего сказать, хорошенькое у нас получилось возвращение! Ты вся в слезах.

– Это слезы радости, любовь моя, – сказала она, – это слезы радости.

Было утро, мы с Филиппом катались верхом. Майский лес был необыкновенно красив.