Доктор Мидленд протер смоченной спиртом ватой левую руку Романеля и, извлекая из стеклянной пробирки иглу для подкожного вливания, заметил:

— Температура и кровяное давление мистера Романеля ниже нормы, но ничего серьезного. Хотя отделали его ужасно.

— По-моему, они едва не прикончили его. Я думал, он на последнем издыхании, когда…

В первый раз с того момента, как он занялся своим пациентом, доктор Мидленд посмотрел на меня. И это был не просто взгляд, а взгляд пристальный. Покачивая головой и не спуская с меня горящих глаз, он быстро заговорил:

— Мистер Романель скоро поправится, мистер Скотт. У него ничего серьезного. Он получил физические и неврологические травмы, но, к счастью, не произошло никаких необратимых изменений. Очень скоро он придет в норму.

Он почти выплюнул в меня эти слова, и его карие глаза делались все темнее в продолжение этой речи. Вот тогда-то я понял, что Барри Мидленд — не просто знающий врач, но чертовски хороший врач, и все такое прочее, о чем говорил мне Пол Энсон.

Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем соваться со своим комментарием по поводу состояния Романеля. Ведь сам Пол, бывший здесь в Аризоне, в Маунтин Шэдоуз Ризорт в связи с одним серьезным случаем, сказал мне очень важную вещь, о которой я совершенно позабыл. Каждый человек, даже здоровый, во многом зависит от мнения, даже невысказанного, окружающих его людей. Но человек больной, так сказать, «пациент», особенно находящийся в обезличенной больничной обстановке, изолированный от мира, ослабленный, лишенный сопротивляемости хирургическим и прочим вмешательствам, становится сверхвнушаемым. Заставьте его поверить, что ему будет лучше, и у него появятся шансы; но убедите его, что надежды мало, что у него болезнь, именуемая «неизлечимой», то есть что лечащий его меднолобый врач ни черта не смыслит в своем деле, — и он наверняка окочурится раньше срока, что блестящим образом подтвердит преступный диагноз.

Но больше всего меня поразило в словах Пола в прошлый раз — между прочим, тогда я был этим самым пациентом — то, что даже будучи без сознания, в сонном состоянии или в глубокой коме, пациент слышит все — все вздохи, «охи» и «ахи», наподобие «Черт, посмотри-ка на эту гадость рядом с его печенью», «У моего приятеля было то же самое, и он умер через три дня, бедолага» или «Я думал, что он уже скопытился». Может быть, его сознание и не слышит эти слова, но какая-то постоянно бодрствующая часть его внутреннего «я» фиксирует их более полно и более точно, нежели электронная память, и нередко происходит утечка этой информации в сознание, производя поистине разрушительное действие. То же самое происходит, когда комментарии делает такой врач, как Барри Мидленд, но эффект при этом получается просто волшебный.

Я с возрастающим интересом наблюдал, как доктор Мидленд вталкивает иглу в вену на руке Романеля, убирает зажим с пластиковой трубочки и регулирует струйку жидкости.

— Вы можете сказать мне, доктор, что это за жидкость? — поинтересовался я.

— Разумеется. — Он снова взглянул на меня и почти улыбнулся. — Я не из тех эскулапов, которые полагают, что больному пойдет на пользу, если он будет в неведении относительно магических манипуляций своего врача. — В этом месте он улыбнулся по-настоящему. — Я велел своей медсестре приготовить раствор № 4 заранее. Основой его служит обычная лактированная инъекция Рингера — главным образом вода и электролиты, к сожалению, остальные компоненты малоэффективны.