Подойдя к машине с другой стороны, я легонько постучал пальцем по стеклу. Спри вздрогнула от неожиданности, но, увидев меня, повернула ключ зажигания, вырубив мотор, и вылезла из машины со своей стороны. Я обнял ее за плечи свободной левой рукой, и мы направились к освещенной кроваво-красным светом веранде.

Поднялись по ступенькам, подошли к двери, и я нажал звонок, отозвавшийся мелодичной трелью где-то в глубине дома. После довольно продолжительной паузы я наклонился, приложил ухо к двери, и в этот момент она открылась. На пороге стоял строгий с виду тучный мужчина лет пятидесяти в золотом пенсне из прошлого века. Красный свет фонаря отражался на его большой лысой, как яйцо, голове.

— Мистер Скотт? Мисс Уоллес? Неужели это в самом деле та маленькая Спри? Мы думали, что вы предварительно позвоните… — Он продолжал говорить рублеными фразами резким командирским голосом, привыкшим к беспрекословному послушанию: — Входите, входите. Что это мы стоим на пороге. Клод в Аризонской комнате. Ждет не дождется…

Но я его не слушал. Этот деловой жирнячок не подозревал, насколько был близок к смерти, поскольку револьвер в моей правой руке уже начал нервно подрагивать. Я опустил руку и незаметно сунул его в карман брюк.

— Вы кто такой? — жестко спросил я.

— Что? — блеснул он поросячьими глазками из-под пенсне. Когда он поднял голову, чтобы заглянуть мне в лицо, я заметил тонкий шрам на его левой щеке и подбородке.

— Ну да, конечно. Вы же меня не знаете. Я — доктор Симпсон, Роберт Симпсон. Я тут присматриваю за Клодом… э… мистером Романелем.

— Что-то я не слыхал, чтобы врачи поощряли столь поздние визиты, да еще и открывали дверь. — Впрочем, он действительно был доктором, и мое замечание задело его за живое. Обиженно поджав пухлые губы и горделиво вскинув подбородок, он сухо заметил:

— Клод не просто мой пациент, но еще и мой друг.

Симпсон развернулся на одних каблуках, и мы последовали за ним через просторный холл, в котором горела добрая дюжина ламп. Краем глаза я отметил роскошные низкие диваны и кресла в темно-вишневых набивных цветах, массивные стоячие светильники в восточном стиле, пушистый ковер на полу, в котором ноги утопали по щиколотку. Мы прошли еще через какую-то комнату и дальше через арочный переход, пока не попали в помещение, которое доктор Симпсон обозвал Аризонской комнатой. В Калифорнии некоторые называют такую комнату «патио», а проще — «конура». Располагалась она, как это принято в Аризоне, на задней стороне дома, рядом с примыкающей лужайкой, за которой простиралось одиннадцатое поле гольфклуба Парадайз Вэлли.

Когда мы вошли в комнату, в моем мозгу зафиксировались несколько, на первый взгляд, несвязных моментов. Первое, что Клод Романель не вскочил на ноги, чтобы поприветствовать нас, не бросился, как того можно было ожидать, обнять свою «маленькую Спри», или хотя бы пожать мне руку. Он оставался сидеть в дальнем конце длинной низкой софы справа от нас, вперив взгляд в темноту внутреннего двора, в котором через высокие стеклянные двери угадывались очертания пальм, высившихся кучерявыми телеграфными столбами на зеленом газоне, окружавшем овальный бассейн с неестественно голубой водой, подсвечиваемой снизу.

Романель был одет в роскошный блестящий черный халат, окантованный ярко-желтой тесьмой. Он лениво повернул к нам голову в благородной седине, оперся на софу левой рукой и начал медленно подниматься, что стоило ему значительных усилий. Я увидел моего клиента воочию, однако сразу узрел по описанию Уортингтона высокий лоб с большими залысинами, сужающееся книзу лицо с острым подбородком и выступающим кадыком на худой шее. Ему и точно было где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью. Лицо его было бледно, с нездоровым землистым оттенком.