Лора подплыла ко мне, жестом указав на стул и усаживаясь на другой. Все было точно рассчитано: я оказалась лицом к яркому свету из окна и балкона, а Лора спиной к нему, так что ее лицо оставалось в тени. Я не возражала против этих хитростей, надеясь, что больше выжму из нее, безропотно подчиняясь ей.

Однако Лора не дала мне возможности проявить инициативу.

— Я знаю, о чем должна рассказать тебе, — живо начала она, сидя очень прямо в парчовом кресле, положив ногу на ногу так, что под тонким шифоном четко обозначилась чудесная линия ее бедра и ноги.

Я вдруг увидела себя о стороны: в неуклюжей позе, носки ног повернуты внутрь, с блокнотом на коленях, крепко зажавшей в пальцах карандаш, словно школьница, склонившаяся над домашним заданием. Во время других интервью меня нисколько не смущало, как я выгляжу. А тут я невольно выпрямила носки ног, развернула плечи и подняла голову повыше.

Лора ничего не заметила. Не думаю, чтобы она воспринимала меня как личность. Она слишком была поглощена своим спектаклем.

— Прошу тебя, передай мне это пресс-папье, — обратилась она ко мне, удобно располагаясь в кресле.

Не дожидаясь моих вопросов, она полностью завладела ситуацией. Мне не хотелось говорить о пресс-папье, но у меня не было выбора. Я взяла с низкого столика прозрачный округлый предмет и отнесла его Лоре. Она подняла его к свету, и крошечные стеклянные цветочки внутри заискрились, переливаясь разными красками.

— Я хочу рассказать тебе о том, как я подарила это пресс-папье Виктору Холлинзу, — помолчав, заговорила она.

Положив карандаш на раскрытый блокнот, где почти не было записей, я старалась внутренне собраться, взять себя в руки. Меньше всего мне хотелось касаться в своем очерке о Лоре Уорт этого эпизода. Я не желала ничего об этом знать, и мое сердце решительно выразило свой протест сильными толчками. Исчезло желание взять у нее интервью. Всего несколькими словами она расправилась со мной, уничтожив меня как писателя.

— Мы только что закончили "Мэгги Торнтон", — увлеченно рассказывала она. — Картина получилась отличная, и мы это знали. Виктор уверял меня, что я получу награду за свою игру, а я утверждала, что успеха мы добились благодаря ему — его книге и сценарию. Ах, мы были безумно влюблены друг в друга!

— Перестань, прошу тебя, — пробормотала я в отчаянии, отказываясь это слышать.

Но Лора пропустила мои слова мимо ушей. Я была для нее не более чем зритель где-то в последнем ряду. Она играла для меня, но забывала о моем присутствии.

— Он был удивительно хорош собой в те дни — мягок, добр, снисходителен…

У меня вырвался протестующий возглас. Я видела отца таким, каким я его себе представляла. Другим я не хотела его видеть. Но Лора не обратила внимания.

— Картина была закончена, и мы были уверены, что никаких поправок больше не будет. Тогда он предложил мне уехать вместе. Я даже не спросила — куда, мне было все равно. Мы отправились в Скандинавию, Виктор зная, что там мои корни. В Копенгагене мы сидели в садах Тиволи, наблюдая, как мир течет мимо нас. Мы что-то покупали, поднимались на Круглую башню. Там побывала когда-то сама Екатерина Великая. Сидя в карете, запряженной Лошадьми, она поднималась все выше и выше по наклонным тропам до самой вершины. С Круглой башни мы смотрели ночью На город с его ярко освещенными прямыми улицами, расходившимися от нас подобно радиусам.

На следующий день мы приехали в Берген. Я помнила его ребенком. Но взрослой увидела впервые.