- Найди этот дом, спроси хозяина. Ему расскажешь обо мне. Он найдет способ незаметно перевезти меня отсюда. Ехать на тебе верхом через все местечко - не лучший способ передвижения.

Кемпер пытался даже шутить - удивительные нервы у человека. Ярема бережно уложил доктора на толстое ложе из сосновых веток, пожал ему руку и сказал растроганно:

- Я сделаю для вас все, доктор.

- Верю тебе, мой дорогой, - похлопал его по руке Кемпер. Он действительно верил Яреме после того, как тот вынес его с советской территории, вынес совсем беспомощного, не нужного никому на свете. Что-то вроде благодарности зарождалось в жесткой душе Кемпера, волны сентиментальности заливали его очерствевшее сердце, со слезами растроганности думал о своем спасителе и клялся сам себе отблагодарить Ярему таким добром, на какое он только окажется способным.

А Ярема блуждал по темным улицам местечка, вчитывался в надписи на углах улиц, спросить было не у кого, а если бы кто и встретился, то он не решился бы, благодарил бога, что в столь ранний час никто еще не покинул теплый дом. Наконец разыскал нужный дом - причудливое сооружение с островерхими башенками на крыше, долго стучал в калитку и в массивные ворота, кованные железом, но дом спал, дом не отзывался пришельцу ни единым звуком. На дворе уже светало. Ярема пугливо озирался, в отчаянии бил в кованые ворота попеременно то одной, то другой ногой, а потом выбрал более или менее удобное место и перебросил свое жилистое тело через ограду. Обошел дом вокруг, миновал парадную дверь, постучал в небольшую дверцу, выходившую в маленький огород.

Ему открыла старая женщина в темном, темнолицая, темноглазая, спокойно поглядела на его заросшее лицо, на его изодранную одежду, на немецкий автомат. Слишком нереальной была эта фигура с забытым черным автоматом на груди, чтобы женщина взволновалась, чтобы дрогнула в ней хотя бы одна жилка. Обратилась к Яреме, как обращаются к соседу, который зашел попросить спички или выпить кружку воды:

- Что пану угодно?

- Тут проживает пан Здвига? - спросил Ярема, без приглашения входя в темное теплое помещение, млея всеми косточками и жилками своего истощенного тела.- У меня к нему срочное дело.

- Пан спят, - сказал женщина, и Ярема понял, что перед ним служанка, и сразу забыл свою несмелость и робость, сразу же стал паном, гордо выпрямился, положил обе руки на автомат, строго сказал:

- У меня важное письмо для пана, проводи меня или позови его, да мигом!

- Пан спят, - повторила женщина, не чувствуя, видимо, никакого почтения к неожиданному пришельцу.

- Может, мне самому пойти поискать хозйина? - угрожающе спросил Ярема.

Мешал словацкие слова с польскими и украинскими, но женщина хорошо понимала его, как понимали в этом глухом закутке между тремя странами всех, кто владел одним из трех названных языков. Постояла немного молча, как бы размышляя, потом неохотно сказала:

- Хорошо, - я пойду скажу пану.

- Я пойду с тобой, - сказал Ярема.

- До туда нельзя.

- Даже если нельзя, я должен пойти. Показывай.

Женщина пошла впереди. Отворяла одну дверь за другой, много дверей отворяла, шла по ступенькам, миновала теплые, полные застоялых запахов комнаты, привычно обходила мебель, о которую Ярема больно стукался то боком, то плечом, то локтем, наконец привела его к двери, перед которой остановилась и тихо молвила:

- Туда нельзя.

- Зови, - велел Ярема.

Женщина тихо постучала в дверь, Ярема добавил, стукнул в гулкое сухое дерево ручкой автомата. В спальне заскрипела кровать, что-то там засопело, недовольно забормотало, потом шлепнуло об пол, тяжелое и неповоротливое, зашлепало к дверям, щелкнуло ключом, и на женщину и Ярему повеяло сонным теплом и нездоровыми испарениями жирных тел.