- О-о, в Лемберге был мой кузен. Он рассказывал… Мы еще потанцуем, не правда ли? Я сразу заметила в тебе что-то необычное, экзотическое. Лемберг… А как ты танцуешь! Чудо!

Из расколыхавшейся толпы выплеснуло Гизелу. Дошатываясь, громко смеясь, она схватила Ярему за локоть, пьяно воскликнула:

- Славянский раб, я тоже хочу танцевать!

Он даже почернел. Кулаки стиснулись сами собой, тонкий бокал хрустнул в руке, стекло врезалось в ладонь.

- У тебя кровь, - испуганно сказала Эрна.

- Не имеет значения, - спокойно молвила Гизела. - Когда нет войны, мужчины должны причинять себе раны хотя бы бокалом.

Возвращались домой поздно, далеко за полночь. Теперь Гизела сидела ближе к Яреме, на поворотах, прижимаемая силой инерции, хваталась за него, деланно вскрикивала, заливисто смеялась. Он вспоминал, как протанцевал все время со своею хозяйкой, вспоминал, как поначалу смущала близость ее тела, а потом стало противно. Сзади подсвечивала им какая-то машина. Она упорно держалась позади, не отставала, но и не проявляла желания перегнать их, когда кузен -умышленно уменьшал скорость. Когда фары задней машины особенно ярко светили в тыловое стекло, Гизела демонстративно клала голову на плечо Яремы, а то еще и вытягивала голую руку, как бы обнимая своего соседа. Ярема не знал, зачем эта игра. Он снова замкнулся в кругу своих переживаний, снова терзала его мысль о неполноценности, от которой не было спасения в этой проклятой стране. Пьяные заигрывания хозяйки не трогали его, он знал: все кончится завтра, как только протрезвеет голова фрау Гизелы. Гизела не захотела, чтобы кузен подвозил их к самому дому, она заявила, что охотно пройдется с паном Яром, чтобы хоть немножко глотнуть свежего воздуха, которым не дышала с того времени, как вернулся Вильфрид. Они остановились, и подсвечиватель тоже остановился, наверное, ждал, что будет дальше. Когда кузен отъехал, неизвестная машина еще стояла и тронулась только тогда, когда медленно пошли Гизела и Ярема. Теперь Гизела откровенно повисла у Яремы на плече, обняв его за шею, мурлыкала, чтобы он тоже ее обнял, - у нее подгибаются ноги. Он осторожно обвил ее своею крепкой рукой, заботливо поддерживая, повел. Машина сзади тихо поехала вслед за ними и сияла, сияла своими огненными шарами, выслеживая каждый их шаг. Гизела жалась к Яреме теснее и теснее, он ощущал ее всю, в нем снова пробуждалось что-то дикое и безудержное, и когда она, может, шутя, слабо простонала: «Поцелуй меня», он, не колеблясь ни мгновения, нагнулся над ее лицом и схватил в свои губы горячее, как уголек, терново-терп кое. Машина ударила им в спины ослепительными лучами фар, ревнула мотором и помчала в ночь, оставляя их наедине с тьмой.

Он ехал но шоссе с выключенными фарами, без единого сигнального огонька, не зная, на ком сорвет свою злость. В конце концов, кто-то должен же заплатить ему за эту страшную ночь! Ну, он мог бы послать к дому Кемпера своих людей, чтобы арестовали и самого хозяина, прошлое которого было самым мутным во всем Вальдбурге, и того их «гостя», о котором Кларк уже знал кое-что, и самое хозяйку. Но что из этого! Рано или поздно их все равно придется выпустить, еще и извиниться. К тому же, использовать власть для успокоения собственной боли - это не лучший способ. Сердце все равно не успокоится, инстинкты "мести от этого не утихнут.

И та же ночь, что принесла Кларку столько разочарований, наконец послала ему то, чего он жаждал. Далеко впереди родился слабый огонек и полетел навстречу машине, и невидимка тоже полетела к огоньку, который приближался, покачиваясь то вверх, то вниз. Этот одинокий огонек на предрассветном шоссе был странный, красновато-тусклый, он только тлел, а не горел, как у того мотоцикла, который ослепил майора Кларка.

Майор вел машину точно посредине шоссе, чтобы не дать возможности встречному избежать столкновения, опять, как тогда, гулко ревел мотор, неуклонно сближались жертва и палач, сейчас должно было произойти то, чего он так жаждал в эту ночь, дикие осатаневшие слоны распрямлялись в его маленьком теле во весь свой исполинский рост, и хотелось уничтожать, крушить, топтать, их дразнил этот покачивающийся красный огонек, причудливо метавшийся между небом и землей, вычерчивающий непостижимую кривую.