Он неуклюже поднялся, качнул головой Гйзеле, имитируя поклон, пошел за белокурой выдрой, которая вихляла перед ним бедрами, проталкиваясь сквозь потные тела.

Он не знал, почему она выбрала именно его. В этом безумии была своя прелесть. Дать облепить себя цепкой паутиной пьяняще-сладостных звуков. Касаться гибкого и горячего чужого тела, о котором мог только мечтать. Видеть перед своими глазами чужие глаза со страстными огоньками в зрачках, яркие губы, сочные, как кусок мяса для умирающего от голода.

Он бы перетанцевал не только эту разношерстную толпу, не только этих бывших недобитых эсэсовцев и тонкошеих сопляков, выкормленных брюквой и постными американскими галетами, он перетанцевал бы весь этот мир! Кельнская вода, брикет из бурого угля, кофе, завариваемый по пдть раз, вставные зубы и взятое взаймы здоровье - что это за край! А он когда-то танцевал аркан - народный танец. Гуцульские парни в белых расшитых штанах. В шляпах с цветочками, в праздничных безрукавках. Клали друг другу руки на плечи. Не руки -молодые буковые деревца, которые не согнешь, а плечи - кремень. И плечо к плечу - в круг, и голова к голове, а ноги вразбег, мускулистые, жилистые, будто сплетенные из стальных проводов, неутомимо и безудержпо несутся в пляске, все быстрее, быстрее, все стремительнее и неистовее.

Ой, плетенi рукавицi плетенi, плетенi,

На менi ci mкipa трясе, як на веретенi.

Гай-гай, то было когда-то, словно вчера было, а теперь он здесь, среди этих чужеземцев, что трясутся, как студень, под эту музыку.

Но некуда было ему применить дикую силу, которая накопилась в его молодом теле, обрадовался этой светловолосой и яркогубой и кружил ее, вертел до черноты в глазах посреди сотни потношеих пар, а у самого голова задурманена только одним: наброситься на эту лялю и сожрать ее, чтоб только хрустнула!

Не знал, кто она и откуда, как ее зовут - зачем? Закручивал ее в тугой вихрь, как сам когда-то ввинчивался в тесный круг нескончаемого аркана. Не выдержала!

Повисла у него на руках, завела глаза под лоб, простонала:

- Нужно что-нибудь выпить.

И потащила его сквозь толчею и шарканье к сверкающей стойке, где суетился квадратный мужчина с лицом широким, как портновские ножницы.

Булькал из высоких бутылок, взбалтывал, переливал из бокала в бокал, чтобы тебе счастья не было, как ты это проделываешь. Пили горькую муть, точно разведенные порошки. Сливовицы бы!

- Меня зовут Эрна, а тебя? - сказала она и, стрельнув голубыми глазами через бокал, пустила в него всех чертиков-бесов.

- Ярема.

- Ерема? Странное имя. Ты не немец?

- Разве не видно?

- Женщине никогда не отвечают вопросами. Ты дурно воспитан. Но танцуешь гениально. Я люблю сильных мужчин. Ты американец?

- Нет, - ответил он. - Какой из меня американец?

- Так кто же ты?

- Украинец.

- Украинец? А что это такое?

- Ну, - он замялся. Задушил бы эту дурищу! Не знает что такое украинец! - С востока, оттуда…

- А-а,- она вытаращилась на него, как на домового. - Так ты советский? Москва?

- Не Москва, не Москва! - зло крикнул он. - Украина!

- Понимаю. Киев.

- Не Киев! - он хотел крикнуть: «Ненавижу большевистский Киев!», но сдержался. Перед кем и для кого? Сказал спокойнее: - Львов.

- Львов? Никогда не слышала.

Он уже ненавидел ее. Перед ним было не обольстительное создание - заклятый враг. Всех, кто не разделяет его мыслей, уничтожать! Убивать! Но не убил Эрну, а мрачно объяснил:

- Львов, то есть Лемберг.

- О-о, в Лемберге был мой кузен.