— Да, — отозвался Габриэль с сияющей улыбкой. — Я поклянусь в этом на Кресте.

Дэйр тоже улыбнулся. Большего доверия между ними, чем сейчас, быть не могло.

— Ну, тогда иди спокойно в свою пустыню и возвращайся в Уайт живым и невредимым.

Габриэль подумал, как же нескоро он теперь увидит брата, и улыбка сошла с его лица.

— После того унижения, которому подверг тебя наш отец, — начал он спокойно, — я знаю, ты думаешь, что никогда не сможешь вернуться в Уайт — пока он жив. Но как только я стану графом Уайт, я жду тебя домой.

В ответ на серьезное предложение Габриэля лицо Дэйра преобразилось редкой искренней улыбкой. Он предпочел не отвечать, чтобы не обидеть брата, и не сказал ему о своем твердом решении никогда больше не пересекать границы замка Уайт.

Глава четвертая

Начало марта 1233 года

— Я бы поехал, будь то возможно, но… — Сидя на мягком стуле, Халберт многозначительно посмотрел на туго перевязанную ногу, лежавшую на табурете. — А так как Сирил присылал под мою опеку своих сыновей, будет оскорблением, если я отправлю сообщение такого личного характера с обыкновенным гонцом. — Его взгляд остановился на терпеливо ожидавшей его решения особе. — Единственно верным будет, если я поручу моей дочери поехать лично и от моего имени передать письмо графу в собственные руки.

Элис спокойно кивнула, и благодаря сдержанности, выработанной за долгие годы, в ее зеленых глазах не отразилось и тени ее внутреннего беспокойства. Замок Уайт… место, где она никогда не сможет поселиться. Несмотря на то, что Кенивер граничил с землями Уайта, так же как и Пембрука, за эти годы она была в Уайте только тот единственный раз. И закончилось все тогда одним из самых горьких разочарований в ее жизни. Она боялась возвращения в замок, где воспоминания минувших лет, далеко не забытые, вновь воскреснут, чтобы напомнить ей обо всем, что никогда не будет принадлежать ей, напомнить ей о клятве, которую она дала и которая не выполнена. Более того, обстоятельства этой поездки не оставляли ей никаких надежд, ясно доказывая, что замок Уайт по-прежнему томится от нескончаемых бед.

Ты злая, эгоистичная женщина! Сознание Элис, обычно послушное ей, на сей раз воспротивилось, и раскаяние в эгоистичных мыслях темной волной поднялось в ней. Она стоит тут сейчас, думая только о себе, а ее отец мучается от боли. Население же Уайта страдает от утраты, куда большей, чем она могла бы пережить. Благодаря Господу Всемилостивому ей еще никогда не приходилось оплакивать смерть любимого человека. Это не значит, что она не скорбела о смерти кроткого Габриэля. Ей, конечно, было очень жаль его, но это чувство не сравнится с глубокой болью, связанной с потерей родителей. За этой мыслью неизбежно последовала другая — так же неизбежно, как ночь следует за днем… и такая же черная, как ночь. Может быть, у нее не было права так думать, но все же она задавалась вопросом, насколько отчаяние графа Сирила состояло из горя и насколько из чувства вины, что эту потерю можно было бы предотвратить, прислушайся он к словам Дэйра.

— Как повелите, отец. — Элис подошла, чтобы взять из рук Халберта свернутый и запечатанный пергамент. Отец давно уже перестал требовать от нее, чтобы она вела себя как все женщины, учить ее, что необходимо бороться со вздорным нравом. Эти увещевания больше были не нужны. Она полностью усвоила его уроки и не нуждалась в том, чтобы ей напоминали о том, как важно быть одновременно и послушной дочерью, и просто покорным существом, каким рождена быть каждая женщина. По крайней мере, в тех пределах, в каких это видно постороннему глазу. Но, конечно же, ее взрывная натура по-прежнему иногда боролась с искусственно выработанным самообладанием.