– Только что?

– Вот, как только дьявол попадает в человека, он заставляет совершить грех. Ну, вобщем Шарлотта и я… так получилось, что мы утешали друг друга. После смерти моих родителей мы оба были очень одиноки, особенно по ночам. Понимаете?

Мы с Гейвином обменялись взглядами.

– Да.

– Она забеременела. Узнав об этом, Эмили решила, что это работа дьявола и ребенок будет ребенком дьявола. Никто кроме старика, Эмили и меня ничего не знали об этом. Никто в поселке ее не видел. Я помню ту ночь, когда она рожала, – говорил Лютер, глядя на дом. – Я помню ее крики. Эмили была счастлива от этого. Она делала все, чтобы Шарлотте было еще хуже.

– Ее держали в нехорошей комнате?

Он кивнул, но потом опустил голову.

– Хуже. Эмили заперла ее в туалете, когда подошло время.

Мне показалось, что в его глазах стоят слезы.

– Что? То есть когда она рожала? – спросила я.

Он кивнул.

– Она оставила ее там на несколько часов, а когда дверь открыли… ну, я полагаю, инстинкт взял свое. Шарлотта перекусила пуповину и сама завязала. Она вся была в крови. Эмили разрешила положить младенца в детскую, но несколько дней спустя я видел, как она тайком вышла из дома, неся в корзине ребенка. Я проследил за ней и видел, как она оставила младенца в поле возле дома Дугласов. Когда она ушла, я пришел к Карлону Дугласу и его жене и сказал им, что кто-то оставил младенца на их земле. Они с радостью взяли его. Дугласы назвали его Хомером и заботились о нем, как только могли. Эмили относилась к нему довольно недоброжелательно и всегда прогоняла его из дома.

– Но Шарлотта наверняка понимает, кто он, да? – спросила я.

– Даже если это так, она никогда об этом не говорила.

– Ты никогда ей не говорил об этом? – спросил Гейвин.

Лютер посмотрел на нас и отрицательно покачал головой.

– Я считал, что это будет слишком жестоко для нее и принесет ей слишком много боли. Вместо этого, когда Эмили наконец отправилась в ад, я все чаще стал приводить Хомера к нам, пока он не стал частью нашей жизни, и теперь, вы видите, он проводит у нас почти все время.

– Шарлотта должна была заметить родимое пятно, если я его увидела, – сказала я.

– О, я думаю она догадывается, кто на самом деле Хомер. Она не заявляет это вслух, но ей это и не нужно.

– А Хомер знает? – спросил Гейвин.

– Не так подробно. Он так же, как и она… чувствует окружающее, он познает все вокруг быстрее через чувства, чем через слова. Он часть здешней природы. Хомер чувствует себя как дома на этих полях, с этими животными, деревьями и холмами, да и со всем, что живет здесь. Ну, – он снова наклонился к мотору своего грузовика, – вот и вся история. Вы хотели узнать ее, и вы узнали. Я не могу гордиться семейной историей Буфов. Все, что я могу сказать, так это то, что даже их предки были жестокие, подлые люди. Они были теми владельцами плантаций, которые всегда плохо обращались с рабами. Мужчины насиловали и били их, а женщины заставляли их работать до изнеможения. Западное поле – поле смерти рабов. Там нет табличек, но я знаю, где их кладбище. Мой папа показывал его мне. Если раб заболевал, рассказывал мне папа, они закапывали его живьем.

– О, как ужасно! – воскликнула я.

– Ну как, хочется еще быть частью этой семьи? – спросил он.

– Я не хочу отрекаться от Шарлотты, – сказала я.