В коридоре битого стекла не было, хотя порядочно тянуло дымом, а кроме того, в той стороне, где была лестница, проглядывали языки пламени. С потолка, по которому бежало множество свежих трещин, просыпалось немало побелки, а местами — и штукатурки. При каждом новом взрыве от сотрясения все это продолжало вовсю обваливаться, а пол ходил ходуном, будто был палубой судна, попавшего в качку. Пока я все еще был глухарем и не слышал воя и грохота, эти сотрясения были единственным, что позволяло мне отмечать попадания. Если меня при этом только шатнуло — значит, разрыв произошел где-то далеко, если швырнуло на пол — значит, относительно близко.

Дверь в комнату, где перед началом обстрела разговаривали Чудо-юдо иЭухения, была открыта. Я заглянул туда — пусто. Должно быть, они убежали за то время, пока я был без сознания. Я подумал, что скорее всего они драпанули вниз, на первый этаж.

Но к тому моменту, когда я добежал до лестницы, слух постепенно восстановился, и теперь вся симфония стала восприниматься именно так, как следовало. Каждое завывание очередного снаряда воспринималось мной однозначно: сейчас влепит! И когда грохало не очень сильно, я только удивлялся, что до сих пор жив.

В холле действительно кое-что горело. Снаряд — скорее всего один из тех, что прилетел тогда, когда я был без чувств, — угодил в крышу, пронизал пол второго этажа и разорвался на первом. Прямо посреди холла зиял огромный провал, частично засыпанный обломками, рухнувшими сверху. В потолке просматривалась дырища, через которую можно было увидеть красноватое небо и буро-багровый дым. Похоже, что соседний корпус, который виднелся через выбитые окна, полыхал как костер. Здесь, в холле — если так можно назвать эту жуткую кашу из обломков мебели, деревянной отделки стен, вывернутого и расшвырянного повсюду паркета, битого стекла, кирпичей и кусков бетона, — разгорелось лишь несколько костерчиков, от которых, впрочем, могло заняться и все остальное.

Хотя я и слышал, что снаряды не попадают дважды в одно и то же место, мне захотелось поскорее спуститься в подвал.

Конечно, пятки у меня не больно нежные, но пропороть их битым стеклом или гвоздями было вполне возможно. Поэтому я очень обрадовался, когда увидел поблизости от лестницы, под солидным, килограммов на двести, обломком железобетонной плиты, чьи-то ноги, обутые в крепкие ботинки. И размерчик подходил. Покойнику они уже вряд ли могли понадобиться. Расшнуровав ботинки и сняв их со жмура, я подумал, что не худо бы и штаны с него стянуть. Удар глыбы, расплющившей этого бойца, пришелся на голову и грудную клетку, поэтому расстегнуть на трупе брючный ремень мне удалось без особых проблем. Верхняя часть, конечно, была чуток замарана в крови, ну да, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

Надев штаны и обувшись, я почувствал себя более уверенно и поспешил туда, где была лестница, ведущая в подвал. Ход оказался не завален, но спускаться пришлось ощупью, почти в полной темноте. Только очаги огня на первом этаже немного подсвечивали подвал через пролом от снаряда.

Пока я спускался, ни одного разрыва не последовало. Похоже, обстрел прекратился. Зато до моих ушей долетело нарастающее тарахтение вертолетов. Это могло означать, что неприятель, проведя артподготовку, начал атаковать. То есть очередная банда, состоящая из «тигров» или остальных «кошачьих» батальонов, собралась разобраться с обитателями «Горного Шале». Встречаться с ними, не имея при себе ничего стреляющего, мне не хотелось, и я осторожно, прикинув направление, двинулся по неосвещенному коридору туда, где вчера находилась баррикада и дежурили Агафон с Налимом. Баррикада была, я ее нащупал, двигаясь вдоль стены, и даже сумел пройти через проход, который позабыли завалить. Однако никого из бойцов за ней, конечно, не нашлось. Все так же, ощупью, я добрался до той двери, третьей слева, за которой находился тот самый отсек подвала, где прежде сидели «сорокинцы».