— Мне Табберт сказал… — пробормотал я. — Что она против «ящика» может помочь.

— Там увидим, — сказал Сергей Николаевич. — Бери фонарь, Дима, и топай вперед. Тебя «джикеи», если и заметят, то не сразу распознают. Потом Луза с Гребешком, двумя витками выше. Дальше мы, с Клыкушей, инвалиды-ветераны, потом Верунчик с Юрочкой. А замыкающей-прикрывающей — Элен. Все. Пошли помаленьку!

Не буду говорить, что я был шибко горд своей авангардной ролью. Стальная лестница, конечно, подо мной почти не бухала, и если б мне еще не приходилось светить фонарем, то я бы вообще, можно считать, шел почти незаметно. Но от шагов тех, кто шел за мной, гул стоял порядочный. И я сомневаюсь, что те, кто шел ниже нас, то есть «джикеи», этого не слышали. А это значит, что засада могла ждать буквально за каждым поворотом — оставят одного, черного, невидимого, с войлочными подметками — и он мне рубанет в упор из бесшумного…

Свет ихнего фонарика был далеко внизу и едва проглядывал через щелки между сваренными из стальных листов и уголков ступенями. По вертикали меня от этого светлячка разделяло метров тридцать. Но я старался не смотреть за светом. У них тоже с фонарем шел кто-то передний, а где находится задний, от которого мне можно было ждать пули, — фиг поймешь. Шум от тех, кто шел за мной, глушил шаги «джикеев». Так что нервишки у меня гуляли, скрывать не

стану. Поглядывал я и на стены. От бетонной трубы, вокруг которой вилась лестница, по всем подземным горизонтам расходились кабельные туннели. Через каждые три витка лестницы располагалась площадка со стальной, герметичной дверцей, завинчивавшейся на штурвальчик, а над ней, во внешнюю обсадку шахты, сделанную из прочных железобетонных тюбингов, уходили трубы с уложенными в них кабелями. На дверцах и на трубах белой краской были выведены номера горизонтов. На первой дверце, которую я увидел, стояло число 18. Затем был горизонт 24, потом 30, и так далее, через каждые шесть метров. Отсюда можно было заключить, что технический этаж был заглублен на 12 метров, а подвал — на 6. Горизонт нумеровали по отметке пола.

Понемногу от постоянных поворотов у меня начала голова кружиться и внимание рассеиваться. Особенно я почуял эту тенденцию после того, как прошел пятую по счету площадку на горизонте 42. Надо было перевести дух, и я остановился.

И тут внезапно заговорила «джикейская» рация, которую я раздобыл у мертвеца в подвале. Она, оказывается, так и лежала в кармане невыключенной и, естественно, стояла на приеме.

— Баринов Дмитрий, если вы слышите нас, ответьте! Ответьте, мы знаем, что вы идете над нами, — говорил, похоже, Рудольф фон Воронцофф. Он говорил по-русски, как гэдээровский немец, очень чисто, с легким акцентом.

Сперва я опешил, а потом вспомнил, как в прошлом году тогда еще самая обычная Ленка показывала мне «джикейский» индикатор. Кроме всех этих «макро-„, „миддл-„, «микро-« и «нано-левелов“, отмечавших мое местоположение красной точкой на экранчике, на приборчике была кнопочка «sound“, с помощью которой меня можно было подслушивать, и некий разъемчик с обозначением «M-exit“, через который, если подключить какую-то аппаратуру, то можно и мысли мои читать…

Я достал рацию из кармана, нажал кнопку и сказал:

— Слушаю вас, Рудольф Николаевич.

По-моему, он больше моего удивился, потому что ответил не сразу:

— Вы меня знаете?

— Я шел за вами. Слышал, как вы собирались лезть в коллектор.

— Понятно. Вы в курсе того, что сейчас происходит на Земле?

— Пару часов назад этот же вопрос мне задал Малькольм Табберт.