– Никто даже не догадывается. Считают, что у вас обычная болезнь…

– Это хорошо, – задумчиво уронил Берке. – Что ж, я обещал тебя щедро наградить… Я сдержу свое слово…

Хан протянул руку к ковровой сумке, расшитой яркими узорами, и достал из нее горсть золотых монет.

– Возьми…Рука хана щедра…

Берке высыпал монеты горкой у своих ног.

Глаза лекаря расширились, и он поспешно наклонился над золотом, подставив хану худую согнутую спину.

В руке Берке блеснул нож, и жало его легко вошло в незащищенную спину араба, под выпирающую, похожую на сломанное крыло лопатку…

* * *

Через несколько дней Берке-хан снова вершил делами Орды. Все, казалось, осталось по-прежнему, и никто не заметил в нем каких-нибудь перемен.

Только сам Берке знал, что все перевернулось в его душе. Он вдруг понял – земные радости больше недоступны ему. Уже не взволнуется сердце при виде красивой женщины и не заструится по жилам остывшая кровь. Навсегда умерла последняя надежда на то, что какая-нибудь из жен все-таки родит ему наследника. Смысл жизни теперь заключался в одном – как можно дольше пробыть ханом, властвовать над людьми и упиваться властью. Мысль эта укрепляла душу Берке-хана и помогала внешне оставаться прежним.

Лишь иногда, помимо его воли, живая, прежняя жизнь вторгалась в придуманный им для себя мир, и покой покидал хана, а душа начинала метаться и гореть огнем.

По-прежнему, чтобы никто не заподозрил, что он скопец, Берке иногда посещал своих жен.

Однажды он заночевал у одной из них. Женщина была еще молода, крепка телом, ласки ее когда-то нравились хану и будили в нем желание.

Но теперь даже воспоминание об этом вызывало раздражение и отвращение.

– Я устал, – сказал Берке. – И потому не хочу тебя.

Женщина промолчала. Слово повелителя – закон. Она только подумала, что он уже говорил ей это и в следующий раз, наверное, повторит то же самое.

Перед рассветом хан проснулся. Постель рядом была пуста, и рука его вместо теплого живого тела коснулась настывшей ткани.

Он неслышно поднялся и, тихо ступая, вышел из юрты. Полная луна заливала степь колдовским мерцающим светом, и было видно далеко окрест. От Итиля прилетал порывами мягкий и теплый ветер.

Берке вдруг услышал торопливый неясный шепот, потом тихие приглушенные стоны. Стремительно и бесшумно метнулся он за юрту и остановился пораженный.

Между двумя верблюдами, прямо на земле, лежала его жена. Хан не видел лица женщины, только белые, облитые лунным светом бедра ее шевелились и покачивались перед его глазами. Над ней, взгромоздившись, словно молодой верблюд-бура, склонился нукер, которому положено было охранять покой хана.

Берке безумными, расширенными глазами смотрел на происходящее, потом взгляд его остановился на прислоненном к юрте копье воина. Он медленно взял его, высоко подняв над головой, метнул сильно и точно туда, куда хотел.

От жизни невозможно было спрятаться. Каждый день напоминала она хану о себе, и тогда он с особым рвением начинал заниматься делами Орды.

Берке сидел на троне внешне спокойный, а в душе его бушевала ярость, близкая к безумию, и решения хан принимал быстрые и жестокие. В такие дни бывало много обреченных на смерть.

Власть… Слава… Они помогали Берке цепляться за жизнь, но снова и снова вставала в памяти страшная ночь, и истомленное сердце жаждало отмщения. Не было еще в подлунном мире ни одного чингизида, который бы до самого смертного часа не думал о мести врагу. И хану каждую ночь стала сниться месть…

Великие изменения принесли монголы в кипчакскую степь, ломая и круша привычный, сложившийся веками уклад.