— Дед, хорош тут байки травить. Знаю я, что ты там при Монрю. Десять раз уже слышал. Ты лучше подстрахуй, пока я тут проверяю. Конечно, вряд-ли там кто-то будет, но мало-ли что.

— Ты что, совсем с дуба рухнул? На кой ляд тебе туда лезть? Не дури, говорю. Нет там никого. А ежели и есть, то пропойца какой-нибудь. На кой ляд он нам сдался? Дряни с него какой-нить нацеплять? Так мы сами в этой дряни по уши, новой не надо.

— Да я одним глазком.

— Хоть одним, хоть другим, хоть третьим. Вылазь давай и прекращай выёбываться. А не то я тебе под этот самый третий глаз сейчас наподдам. Пошли. Нам до рассвета обернуться надобно.

— Ладно-ладно, не ворчи. Вылезаю уже, — отблеск фонаря мигнул и пропал, — Так что там, говоришь, за наёмничья бригада то? — послышался топот ботинок. Голоса стали понемногу отдаляться.

— Мёртвая голова, говорюж. Или у них только знамя такое. Стяг. Не знаю. В общем что я говорю то. Наши, значит с бабами закусились. Те заперлись в банях, а эти придурки, давай дверь рубить. Дурачьё, блин. Трахалка вперёд головы думает. Ну, значица, тут эти и повыскакивали. Четыре дюжины, а может и того больше. Все в латы закованные. Молча на них налетели и порубили в миг просто. Только, говорят, их старшему наш нож под ребро загнать успел. Да и то, брешут поди.

— В латах говоришь? Просто так налетели? — первый замолчал, как бы размышляя над услышанным, — Не, дед, это не к добру. Не наёмники это, а странствующие рыцари. Такие и нам пиздюлей наваляют, ежели мы с ними закусимся. Да и вообще, не дело это, на два фронта воевать.

— Не, ты точно головой ударенный. Этож какой такой благородный станет за обычную деревенскую шлюху то вступаться. Да и не припомню я, чтоб енти благородные табунами так ездили, иначе, как на войну.

— Знаешь дед, ты вообще много чего не видел. Я ведь тоже, не первый день наёмничаю. Много где побывал, много чего повидал. Всякие люди в этом мире водятся. В том числе и возомнившие себя по настоящему благородными. Это у них вроде развлечения такого. Или послушания, что у этих, у орденцев. Только если орденцы по уму всё-таки действуют. Кого надо берут в оборот, кого надо — не трогают, а кого подкупом и лестью умасливают, то у этих всё шиворот навыворот. У них видите ли обеты. Слабых в обиду не давать, женщин не ебать, и всякая такая похожая дурь.

— Евнухи что-ли? Аль оскоплённые?

— Хуже, дед, хуже. Фанатики.

— Это хто такие?

— Да как бы тебе объяснить то… — голоса стали настолько тихими, что разобрать слова стало почти невозможно. Я ещё немного посидел, глядя на звёзды и обдумывая услышанное. Из разговора парочки следовали два очень приятных для нас факта. Первый — они не знают, кто мы такие. По крайней мере — пока. А городская молва, похоже, сделала своё дело, накрутив на то, что случилось возле купален целую кучу выдумок и небылиц. Нас теперь, как выяснилось, не пятнадцать голодранцев, а почти пять десятков закованных в броню рыцарей-фанатиков. Неплохое начало. Второй момент — после прошлой ночи они явно не в ладах с местным законом. И со здешним правителем. Это тоже неплохо. Но во всей этой бочке мёда, есть такая хорошая, увесистая ложка говна. Раз их после пожара не перебили и не перевешали всех до единого, а с их главарём и вовсе ведут какие-то разговоры, значит силёнок у местного лорда на это нету. А может и у лорда, и у ордена вместе взятых. А вот это уже хреново. Если эти упыри прижмут их к ногтю, нас могут выдать, как миленьких. В качестве разменной монеты, и чтобы откупиться. И там уже не помогут нам городские сплетни. И разделают нас, как миленьких, тут же на месте.