– Папа пишет песни для Дианы, – с гордостью рассказывала Алессандра под конец длинного описания платья Божественной Дианы, которое она надела на концерт перед курфюрстом, – и она должна петь их при дворе для принцессы Каролины. Папа говорит, что я могу пойти, а Джулия еще слишком молода.

Она с сожалением посмотрела на свою младшую сестру.

– Мне хотелось, чтобы ты пошла, Джулия. В самом деле. Ты красивее, чем я.

– У меня все еще впереди, – весело отвечала Джулия. – Может быть, при дворе в тебя влюбится какой-нибудь прекрасный лорд и сделает тебе предложение.

Вскоре Аннунсиата устала от их болтовни и отослала их назад. Ей о многом следовало подумать. На следующий день ей предстояло увидеть курфюрста и просить его о прощении для Карелли. Она не рассчитывала на человеческое милосердие, но надеялась, что сможет возбудить в нем чувство справедливости.

Они осторожно рассматривали друг друга. Георга-Луиса не могла не заботить мысль, почему она была здесь. Он разглядывал ее сверху донизу, будто оценивая ее туалет, но не показывал, что он думает о нем. Платье Аннунсиаты было сшито из темно-синего, как ночное небо атласа, одетое поверх вышитых нижних юбок более светлого тона, с серебряными кружевами на лифе и рукавах. Она решила, что демонстрация крепкого достатка и респектабельности – лучший способ воздействовать на него и завоевать его поддержку. Ее волосы, с проблесками седины, были уложены на макушке и украшены жемчугом, а сзади спускались локонами. Она не любила головные уборы, хотя многим ее обнаженная голова казалась не только старомодной, но даже несколько неприличной.

– Итак, леди Челмсфорд, чего же вы хотите? – спросил ее Георг-Луис.

Его лицо оставалось бесстрастным, но Аннунсиата вскоре поняла, что оно всегда бывало таким, если только он не хмурился в настоящей ярости. Аннунсиата начала по-английски, но курфюрст вскоре прервал ее по-немецки и сказал, что не понимает. Графиня не знала, правда ли это или нет. Она оказалась в невыгодном положении. Аннунсиата начала снова, но ее немецкий не был хорош, и она вынуждена была, часто запинаясь, искать иные выражения или употреблять итальянские или французские слова, которые он мог знать. Он слушал равнодушно. Единственное, что вызвало какую-то его реакцию, это когда она назвала его «кузен». Тогда он нахмурился, и графиня не поняла, было ли это неодобрением упоминания с ее стороны о таких родственных отношениях, или же ему не понравилось, что она не произнесла полностью его титул.

Наконец она смолкла, не зная, много ли из того, что сказано ею, понято или хотя бы услышано.

Георг-Луис долго молчал, рассматривая ее, а затем сказал:

– Я ничего не могу сделать до суда. Он должен предстать перед судом, как и другие.

Курфюрст отвернулся от нее, не дожидаясь даже поклона. Аннунсиата смотрела, как он уходил, с болью неопределенности. Подразумевал ли Георг-Луис, что поможет, если нужно, после суда?

Она ушла из дворца и, садясь в карету, гнала от себя воспоминания, которые, подобно одиноким привидениям, привлекали ее внимание, воспоминания о других временах при дворах в Уайтхолле и Сент-Джеймсе, когда правил король Карл, а она была молодой. Она приказала кучеру ехать в Тауэр и села сзади на мягкое кожаное сиденье, укутавшись в плащ и засунув руки глубоко в муфту, довольная тем, что Китра улеглась у ее ног.