|
Но на планету пала тень. Мрачная маска, изъеденная язвами, с тусклыми туманными глазами. Руки, похожие на зубастые пасти, протянулись к планете, острые когти вонзились в нее, и гармония исчезла. Руки отрывали от планеты куски и набивали ими рот мертвой маски, не знавшей насыщения. Затем эта морда превратилась в почти невидимый передающий луч, высасывающий доброту и силу, а затем луч этот исчез, и я наклонился ближе, чтобы узнать, что произошло, что все это означало, что вообще могло означать. И я увидел, что обитатели Шикасты изменились, приобрели свойства жадного всасывающего луча, передающей колонны. Шаммат внедрилась в природу обитателей Шикасты, и они превратились с передающие устройства, питающие Шаммат.
Таков был мой беспокойный сон, так я понял, почему Шаммат нуждалась в колонне столь недолгое время. Несколько дней я прожил у своего нового друга, набираясь сил, восстанавливая здоровье. За это время он, как смог, рассказал и объяснил мне все, что знал сам. Дрожа и озираясь, поведал, как Большая-Пребольшая Штуковина свалилась в долину с неба, как выскочили из нее ужасные существа — тут он весь затрясся — и принялись крушить все вокруг. Они подожгли лес и пустили огонь по склонам, они убивали все живое, убивали для развлечения. Они ловили животных и мучили их… Он смотрел в пламя своего очага, и слезы текли по его мохнатым щекам. Много ли их было? Он разжал обе ладони один раз, затем второй и, после некоторого колебания, вспоминая и осваивая новый способ мышления, третий. Три десятка. И долго они здесь пробыли? О, ужасное, ужасное, долгое-долгое время… Он прикрыл глаза лапами, принялся растирать их ладонями, подвывая от ужаса. Да, и его они изловили, посадили в сделанную из ветвей клетку, издевались, смеялись, тыча в него сквозь прутья заостренными палками. Он раздвинул шерсть на боках, показал зажившие шрамы. Но он сбежал, да еще и выпустил из клеток всех других пойманных птиц и зверей, и все сбежали, и, как я и сам смог заметить, больше не вернулись в эти места. Сам он однажды ночью, тайком, подполз поближе, взобрался на гребень, но ничего не увидел, зато почувствовал себя нехорошо, очень нехорошо, и понял, что место это проклято. А Большую-Пребольшую Штуковину, которая свалилась с неба, он видел? Может быть, даже и потрогал? Нет, нет, слишком страшная это вещь. Круглая она, шар — он развел руки, обхватив невидимую сферу. Громадная, больше его пещеры. И — тут он снова всхлипнул — ужасная, ужасная… Больше он ничего не смог мне рассказать. Но и этого хватило. Я сказал своему новому другу, что надо мне отправиться далеко-далеко от этих мест. «Далеко-далеко» оказалось ему непонятным. Он захотел меня сопровождать и действительно отправился со мной, но с каждым днем пути становился все более молчаливым, робким. Одиноким чувствовал он себя вдалеке от родных мест. Но сознавал ли он, что одинок? Где остальные существа его племени? Ведь были же они? Да, были, много, много… Он снова принялся манипулировать ладонями: раз, другой, еще, еще… Много было, много, но все они умерли от болезни, и остался он один. Есть ли еще его народ в горах, он не ведал. Мы карабкались по горам, вверх и вниз, к снегам и обратно к зелени долин; затем горы остались позади, нас встретила пышная зелень нетронутого леса, прерываемого цветущими кустами пустошей; далее начинались душистые джунгли, а за ними, далеко на юге, раскинулось море. О море он не слышал, а из моих разъяснений ничего не смог уяснить. Мне предстояло вернуться к поселению туземцев, бежавших из Круга, чтобы встретиться с Саис и отцом ее, Давидом. Я уговаривал своего косматого друга следовать за мной, так как рассчитывал, что туземцы с ним подружатся. Саис, во всяком случае, примет его радушно. Но когда мы подошли к холмам, за которыми простирались джунгли, он помрачнел, постоянно отворачивался от меня, артистически представляя ситуацию таким образом, будто это я отворачивался от него. |
