Не спрашивая нас, хозяин полез в буфет, достал оттуда две недобитые тарелки, две вилки – одну простую кухонную, с деревянным черенком, другую – вычурно изогнутую, десертную, у которой не хватало одного зубца, потом достал каравай черствого хлеба и полкружка украинской колбасы.

Поставив на кособокую фитильную керосинку залепленный жирной сажей чайник, он вытер руки о полотенце, не стиранное бог знает с какого времени, снял со стены причудливую трубку, с которой беззубо скалился резной козел с человечьей головой, набил трубку махоркой и сел на драное, зазвеневшее выпершими пружинами кресло. Во время всех его приготовлений мы сидели молча на диване. Чубук тихонько толкнул меня и, хитро улыбнувшись, постучал незаметно пальцем о свой лоб. Я понял его и тоже улыбнулся.

– Давненько уж не видал я красных, – сказал хозяин и тут же поинтересовался: – Каково здоровье Ленина?

– Ничего, спасибо, жив-здоров, – серьезно ответил Чубук.

– Гм, здоров…

Старичок помешал проволокой жерло чадившей трубки и вздохнул.

– Да и то сказать, с чего им болеть? – Он помолчал и потом, точно отвечая на наш вопрос, сообщил: – А я вот прихварываю понемногу. По ночам, знаете, бессонница. Нету прежнего душевного равновесия. Встану иногда, пройдусь по комнатам – тишина, только мыши скребутся.

– Что это вы пишете? – спросил я, увидав на столе целую кипу исписанных бисерным почерком листочков.

– Так, – ответил он. – Соображения по поводу текущих событий. Набрасываю план мирового переустройства. Я, знаете, философ и спокойно взираю на все возникающее и проходящее. Ни на что не жалуюсь… нет, ни на что.

Тут старичок встал и, мельком заглянув в окно, сел опять на свое место.

– Жизнь пошумит, пошумит, а правда останется. Да, останется, – слегка возбуждаясь, повторил старик. – Были и раньше бунты, была пугачевщина, был пятый год, так же разрушались, сжигались усадьбы. Проходило время, и, как птица Феникс из пепла, возникало разрушенное, собиралось разрозненное.

– То есть что же это? На старый лад все повернуть думаете? – настороженно и грубовато спросил Чубук. – Мы вам, пожалуй, перевернем!

При этом прямом вопросе старичок съежился и, заискивающе улыбаясь, заговорил:

– Нет, нет… что вы! Я не к тому. Это ротмистр Шварц хочет, а я не хочу. Вот предлагал он мне возвратить все, что мужички у меня позаимствовали, а я отказался. На что оно мне, говорю. Время не такое, чтобы возвращать, пусть лучше они мне понемногу на прожитие продуктов доставляют и пусть на доброе здоровье моим добром пользуются.

Тут старичок опять приподнялся, постоял у окна и быстро обернулся к столу.

– Что же это я… Вот и чайник вскипел. Прошу к столу, кушайте, пожалуйста.

Упрашивать нас было не к чему: хлебные корки захрустели у нас на зубах, и запах вкусной чесночной колбасы приятно защекотал ноздри.

Хозяин вышел в соседнюю комнату, и слышно было, как возится он, отодвигая какие-то ящики.

– Забавный старик, – тихо заметил я.

– Забавный, – вполголоса согласился Чубук, – а только… только что это он все в окошко поглядывает?

Тут Чубук обернулся, пристально осмотрел комнату, и внимание его привлекла старая дерюга, разостланная в углу.