– Забавный, – вполголоса согласился Чубук, – а только… только что это он все в окошко поглядывает?

Тут Чубук обернулся, пристально осмотрел комнату, и внимание его привлекла старая дерюга, разостланная в углу. Он нахмурился и подошел к окну.

Вошел хозяин. В руках он держал бутылку и полой пижамы стирал с нее налет пыли.

– Вот, – проговорил он, подходя к столу. – Прошу. Ротмистр Шварц заезжал и не допил. Позвольте, я вам в чай коньячку. Я и сам люблю, но для гостей… для гостей… – Тут старичок выдернул бумагу, которой было закупорено горлышко, и дополнил жидкостью наши стаканы.

Я протянул руку к стакану, но тут Чубук быстро отошел от окна и сказал мне сердито:

– Что это ты, милый? Не видишь, что ли, что посуды не хватает? Уступи место старику, а то расселся. Ты и потом успеешь. Садись, папаша, вместе выпьем.

Я посмотрел на Чубука, удивляясь тому грубому тону, которым он обратился ко мне.

– Нет, нет! – И старик отодвинул стакан. – Я потом… вы же гости…

– Пей, папаша, – повторил Чубук и решительно подвинул стакан хозяину.

– Нет, нет, не беспокойтесь, – упрямо отказался старик и, неловко отодвигая стакан, опрокинул его.

Я сел на прежнее место, а старик отошел к окну и задернул грязную ситцевую занавеску.

– Пошто задергиваешь? – спросил Чубук.

– Комары, – ответил хозяин. – Комары одолели. Место тут низкое… столько расплодилось, проклятых.

– Ты один живешь? – неожиданно спросил Чубук. – Как же это один?.. А чья это вторая постель у тебя в углу? – И он показал на дерюгу.

Не дожидаясь ответа, Чубук поднялся, отдернул занавеску и высунул голову в окно. Вслед за ним приподнялся и я.

Из окна открывался широкий вид на холмы и рощицы. Ныряя и выплывая, убегала вдаль дорога; у края приподнятого горизонта на фоне покрасневшего неба обозначились четыре прыгающие точки.

– Комары! – грубо крикнул Чубук хозяину и, смерив презрительным взглядом его съежившуюся фигуру, добавил: – Ты, как я вижу, и сам комар, крови пососать захотел? Идем, Борис!

Когда по лесенке мы сбежали вниз, Чубук остановился, вынул коробок и, чиркнув спичкой, бросил ее на кучу хлама. Большой ком серой сухой бумаги вспыхнул, и пламя потянулось к валявшейся на полу соломе. Еще минута, другая, и вся замусоренная комната загорелась бы. Но тут Чубук с неожиданной решимостью растоптал огонь и потянул меня к выходу.

– Не надо, – как бы оправдываясь, сказал он. – Все равно наше будет.

Минут через десять мимо кустов, в которых мы спрятались, промчались четверо всадников.

– На усадьбу скачут, – пояснил Чубук. – Я как увидел в углу постеленную дерюгу, понял, что старик не один живет, а еще с кем-то. Видел ты, он все к окну подходил? Пока мы внизу по комнатам лазили, он послал за белыми кого-то. Так же и с чаем. Подозрительным мне что-то этот коньяк показался, может, разбавил его каким-нибудь крысомором? Не люблю я и не верю разграбленным, но гостеприимным помещикам! Кем он ни прикидывайся, а все равно про себя он мне первый враг!

Ночевали мы в сенокосном шалаше. В ночь ударила буря, хлынул дождь, а мы были рады.