Крыса вдруг начал реветь. Трамвай и Бочка тоже захлюпали носами. Глядя на них, я и сам не удержался и пустил слезу.

— Я хочу домой, — всхлипнул Трамвай, но Грегсон и компания на него даже не посмотрели. Они держали нас под прицелом и яростно шептались. Как с нами поступить, было ясно, вопрос заключался лишь в способе. Время от времени они косились на нас, и когда Фодерингштайн бросил на меня взгляд и коротко кивнул, я едва не обмочился от страха.

Зловещий шепот и качка делали происходящее похожим на отвратительный ночной кошмар, а наши мольбы и рыдания только еще больше нагоняли на меня ужас. Я окинул взором ребят, которых уже поджидало холодное дно реки, и заметил, что лица у всех красные, распухшие и мокрые от слез. Точнее, нет, не у всех. Четыре физиономии распухли и покраснели от слез, на пятой же застыло выражение дерзкой непокорности и отваги. Заметьте, я не смотрелся в зеркало.

Четырехглазый стоял с таким видом, будто ему на все плевать. Тогда я приписал это его исключительной смелости, ну, знаете, как смертник на эшафоте балагурит со своим палачом, однако потом выяснилось, что Очкарито припас в рукаве козырь. Да-да, козырь, и именно в рукаве.

— Ладно, отвязывай веревку, а я заведу мотор, — велел Грегсон Шарпею. Судя по всему, в заседании объявили перерыв. — А вы повернитесь зубами к стенке и не оборачивайтесь.

И тут Шарпей что-то учуял.

— Чем пахнет? — потянул он носом.

Грегсон и Фодерингштайн понюхали воздух, потом себя, потом поглядели на нас.

— Жидкость для зажигалок, — невозмутимо сообщил Четырехглазый и швырнул под ноги Грегсону горящую спичку.

Глаза у нашего бывшего директора расширились от ужаса.

Одна из самых больших загадок века — каким образом у меня до сих пор сохранились брови. Раздалось громкое шипение, слепящее желтое пламя расцвело в тесной рубке катера, и пламя опалило мне затылок, уничтожив жалкие остатки волосков на шее, которые выжили после пожара в Гафине.

Фодерингштайн вспыхнул, как свечка; Шарпей и Грегсон, объятые огнем, в панике закричали.

Должно быть, Четырехглазому удалось втихаря облить бензином почти все, кроме нас, потому что катер мгновенно превратился в преисподнюю. Мы впятером повалились в кучу, чтобы сбить с пламя, а когда я поднял глаза, то увидел шанс на спасение. Грегсон, Шарпей и Фодерингштайн катались по полу, стараясь погасить горящую одежду, и на несколько драгоценных секунд путь назад оказался свободен.

— Бежим! — крикнул я ребятам, подхватывая Крысу и волоча его к пылающим сходням.

Пробегая мимо Грегсона, я заметил, как он поднял голову, и, прежде чем ринуться в ночную тьму, с размаху двинул ботинком в зубы лже-директору.

Катер плясал на волнах, палуба была скользкой от дождя. Я с глухим звуком повалился на землю, при падении ударившись о борт, и оглянулся назад. Трамвай и Бочка вылезли из люка, задыхаясь от дыма. На обоих горела одежда — как минимум, в некоторых местах, но дождь скоро потушил пламя, и они потащили нас с Крысой к сходням.

— Где Четырехглазый? — вдруг вспомнил я.

Мы обернулись и увидели, как он стоит на верхней ступеньке и поливает жидким огнем поручни.

— Давай быстрее! — заорал я, не думая ни о чем другом, кроме бегства.

Очкарик швырнул пустую жестянку вниз и приготовился дать деру, когда неожиданно поскользнулся и упал лицом вниз.