– Но зачем вы пошли к мусорной куче? – вмешалась сержант Хейверс. – Разве нельзя было выбросить их куда-нибудь?

– Сперва я так и хотела сделать, – призналась Эмилия, – но я подумала: если я выброшу снимки, их найдут в мусоре. Даже порванные на мелкие кусочки, эти обрывки могут пробудить в ком-нибудь любопытство. Я решила сжечь фотографии, но я не могла сделать это в «Галатее», поскольку Коуфри Питт мог застать меня врасплох, кто-нибудь из девочек мог заглянуть. Вот я и выбрала мусорную кучу.

– А почему вы не остались там до конца, не убедились, что они сгорели?

– Я услышала, как подъезжает машина. Скорее всего, это был микроавтобус. Я боялась, что Фрэнк Ортен заметит меня и явится с расспросами, что я тут сжигаю. Я быстро сунула их в кучу мусора, подожгла и убежала.

– В котором это было часу? – спросил Линли.

– Не знаю наверное. После трех. Четверть четвертого или позднее? Точно не скажу. – Она сложила тряпочку в маленький квадратик, разгладила все складки, еще больше испачкав пальцы Желтым порошком. – Главное для меня было не попасться, и ради меня самой, и ради Джона. Я думала, если я сумею сделать это для него… если докажу, как я его люблю… Но тут подъехал автомобиль, и я убежала. Я думала, мне удалось уйти незамеченной. Но– не удалось, да? Кто-то меня заметил. Вы сказали, что ученик видел меня… – Тут она смолкла, широко раскрыла глаза. – Ученик? Ученик ездил куда-то на микроавтобусе?

Она ничем не лучше Локвуда, с сожалением подумал Линли. Ей важно одно: если вина ложится на ученика, Джон Корнтел спасен. Вновь и вновь о Мэттью Уотли все забывают, спеша переложить вину с себя и близких на кого-то не столь дорогого.

Стоя на краю лужайки между научным корпусом и «Калхас-хаусом», Линли и Хейверс смотрели, как мимо пробегают школьники, торопившиеся на ланч в обеденный зал, расположенный в западном флигеле. Ребята старательно отводили глаза, чтобы не встретиться взглядом с полицейскими, все разговоры смолкали, когда школьники проходили мимо них.

– Он мог это сделать, – задумчиво произнесла Хейверс, глядя в сторону «Эреб-хауса». – Нам известно, что на микроавтобусе приехал вовсе не Фрэнк Ортен. Фрэнк в это время был уже дома, верно?

– Если верить ему на слово, – уточнил Линли. – Элейн Роли утверждает, что в ту ночь он отвозил дочь в больницу.

Хейверс сделала торопливую пометку у себя в блокноте.

– Я проверю, – пообещала она, покусывая кончик карандаша. – Если это дело рук Корнтела, у него бы, вероятно, хватило хитрости не использовать свой собственный автомобиль? Он знает, что в машине останутся улики, которые будет невозможно опровергнуть, – волокна ткани, волосы, еще что-нибудь. Он бы взял ключи в комнате привратника, позаимствовал бы микроавтобус и, уме конечно, не оставил в нем отпечатков пальцев.

Трудно было спорить с этой версией – слишком многое говорило в ее пользу. Линли припомнил элегию Томаса Грея. Строфа, прочитанная ему вслух Деборой, точно описывала и самого мальчика, и то, как обошлись с его телом. Неужели кто-то из учеников проявил себя таким эстетом?

– Я все думаю об этих стихах, – признался Линли, повторяя для сержанта Хейверс последнюю строфу Грея.

Однако стихи натолкнули Барбару на новую гипотезу:

– А как насчет Чаза Квилтера? У него все стены увешаны цитатами из английской поэзии.

– Но у него нет мотива, сержант.

– Что верно, то верно, – признала она.

– Пока что у нас есть два мотива, – продолжал Линли. – Мотив был у Клива Причарда…

– И у Джона Корнтела? Линли нехотя кивнул:

– Мы ведь не можем закрывать глаза на те выводы, на которые наталкивает его коллекция снимков?

– Он решил малость пощупаться с Мэттью, а малыш ноги протянул? – со свойственной ей жестокой прямотой подхватила Хейверс.