Джон Корнтел издали увидел, как приближается к нему Линли. Видимо, намерения своего былого товарища он угадал по его лицу, и когда Линли подошел, Корнтел предложил ему пойти в класс, чтобы не вести разговор при детях. Класс Корнтела располагался поблизости, на первом этаже в отделении гуманитарных наук.

Сказав что-то напоследок Брайану Бирну, Корнтел в сопровождении Линли вышел из столовой. Они поднялись по старым каменным ступенькам западного фойе и все так же молча пошли по длинному коридору в кабинет Корнтела. Из окон этой комнаты открывался вид на просторную спортплощадку, где у ворот лежал забытый футбольный мяч. Поглядев в окно, Линли убедился, что небеса быстро темнеют – с запада приближались грозовые тучи.

Он не знал, как вести разговор со старым приятелем, как затронуть то отклонение, которое сам он не умел ни понять, ни принять. Он не мог подобрать сколько-нибудь уместную фразу, чтобы начать эту беседу. Отвернувшись от окна, Линли уперся взглядом в черную школьную доску.

На ней были написаны какие-то фразы. Корнтел, стоя у двери, следил, как Линли читает план, заготовленный для урока: «Иронические призывы к милосердию», «дочь или дукаты», «цена вражды», «цена морали», «подлинные утраты», «лейтмотив крови». На самом верху Корнтел написал цитату: «Я осуществлю злодейство, которому ты учил».

– «Венецианский купец»? – догадался Линли.

– Да, – ответил Корнтел, входя в комнату. Парты были расставлены подковой, чтобы учителю и его ученикам удобнее было вести дискуссию. Корнтел остановился возле одной из парт, словно дожидаясь разрешения садиться. – Мне нравится эта пьеса. Лицемерие Порции просто потрясает: она столь красноречиво распространяется о милосердии, которое ей совершенно неведомо.

Линли ухватился за предлог для беседы.

– Эта тема немало значит и в твоей жизни, верно? – Подойдя к Корнтелу, он протянул ему конверт. Парта разделяла их, словно оборонительное сооружение, но Линли почувствовал, как напрягся его собеседник.

– Что такое, Томми? – с притворной небрежностью поинтересовался Джон.

– Откроешь – узнаешь.

Корнтел приоткрыл конверт, собираясь сказать что-то еще, но слова замерли на его губах, когда он увидел фотографии. Он поспешно опустился на стул, как сделала это при виде снимков его возлюбленная, однако, в отличие от Эмилии Бонд, Корнтел даже не пытался объяснить, как к нему попали фотографии. Он был поражен, уязвлен до глубины души. Судя по вырвавшейся у Корнтела реплике, больнее всего его задело предательство:

– Она отдала их вам! Отдала их вам! Линли готов был избавить старого друга хотя бы от этого огорчения.

– Нет. Один из учеников застал ее врасплох, когда Эмилия пыталась сжечь фотографии. Это он передал снимки нам. Она пыталась скрыть, что нашла их у тебя.

– Эмма не умеет лгать, верно?

– К чести ее, похоже, что не умеет.

Корнтел не поднимал глаз. Заметив, как он судорожно комкает фотографии, Линли мягко попросил:

– Объясни, наконец, что все это значит, Джон? Ты же понимаешь, как это выглядит.

– Да уж, учителю не следует увлекаться подобными вещами. А уж в нынешних обстоятельствах… – Джон Корнтел все еще глядел вниз, на фотографии. Теперь он начал перебирать их. – Мне всегда хотелось написать роман. Ведь об этом, знаешь ли, мечтает каждый преподаватель английского языка. Мы же все твердим, что готовы создать шедевр, лишь бы хватило времени, сосрепоточенности и сил. А эти… эти картинки – это был первый, подготовительный шаг. – Джон говорил приглушенно, чуть хрипловато. Таким становится голос мужчины после акта любви.